Хорошо забытое старое - Евгения Черепанова

рисковала своей свободой и даже жизнью (чёрный «Вольво» все ещё неотступно следовал рядом), а может быть, всё от чёрствости душевной происходило – не знаю. Знаю только одно: к убитому педофилу, я, как к человеку, не относилась, и даже из-за задавленного по дороге щенка переживала бы больше.

За размышлениями я не заметила как подъехала к нужному дому – родной город я знала достаточно хорошо и этот дом был в нём довольно известен – ещё бы, единственная в городе шестнадцатиэтажка. Рафаил жил на двенадцатом, и, поднимаясь на лифте, я вдруг вспомнила, как когда-то, пятнадцать лет назад, так же ехала на двенадцатый этаж, имея в душе совсем другие намерения. Что ж, час пробил. Наступил момент постоять за себя. Теперь я уже не несмышлёный ребёнок, да и цель иная – я еду бороться за жизнь, а не готовлюсь к смерти.

Покинув лифт, затаила дыхание – лестничная клетка была грязной, вонючей, стены украшены разнообразными надписями от тривиального «Вася – лох», до замысловатого и весьма талантливого признания в любви. Несколько квартир объединялись за общей решётчатой дверью, за которой виднелись кучно наставленные санки, велосипеды, коляски, прочий домашний скарб. Я решительно позвонила в звонок с табличкой 121 – хозяин отреагировал тут же.

Рафаил оказался невысоким, довольно упитанным молодым человеком, с жидкой рыжеватой бородёнкой, которая удивительно ему не шла, одетым в вытянутые тренировочные штаны и не слишком чистую белую футболку. Он прошёл ко мне, запинаясь по пути за все подряд и неизвестно перед кем извиняясь, открыл, поздоровался весьма учтиво, поправив старомодные очки с толстенными линзами, пригласил пройти.

Квартира была под стать хозяину – такая же старомодная и неряшливая; тёмная, пыльная, неухоженная, с древней, 80-х годов мебелью, она прямо-таки кричала об одиночестве и неустроенности своего жильца.

Проводив меня на захламлённую кухню, где единственной современной вещью был новенький, сверкающий глянцевыми боками ноутбук, выглядевший здесь как нечто инопланетное, Рафаил попытался побыть радушным хозяином. Судя по всему, эта роль была для него в новинку и я не стала слишком его мучить – покорно приняла щербатую кружку с невразумительным напитком внутри, присела на засаленный стул и принялась задавать вопросы:

– Рафаил Игнатьевич, расскажите, пожалуйста, подробнее – что за книгу вы пишите? И откуда вам известны некоторые… э… пикантные подробности? Вы были знакомы с преступником?

– Лично – нет, видел издалека, – ответил он важно, раскуривая старую деревянную трубку. – Впрочем, надеюсь ещё познакомиться – до того как книгу выпустят в свет. Его интервью было бы бомбой! – Я неслышно вздохнула. – Я вам сейчас все по порядку объясню, Ирина Николаевна, но давайте договоримся на берегу – откровенность за откровенность. Мне, как автору, будет очень важно узнать детали… Дело в том, что в моём случае можно вообще почитать за счастье знакомство с вами – вы же никак не шли на контакт, поэтому придётся вам потерпеть, теперь уж я вцеплюсь в вас намертво. Обещаю за этими самыми пикантными подробностями в душу не лезть, поверьте, интимную сторону дела я уже разглядел со всех ракурсов. Так, что тошно стало, разглядел. Личность. Личность преступника – вот что меня интересует!

– Сожалею, но по этому вопросу вряд ли чем-то смогу помочь. Он передо мной, Слава Богу, не исповедовался.

– Да, к сожалению, не исповедовался. Но всё таки… Вы понимаете, ведь моя книга именно об этом – мотивы, побудившие человека превратиться в извращенца, отребье человеческое. Где грань, за которой человек превращается в зверя? Ну и так далее, вы понимаете. А заинтересовала меня эта тема ещё тогда, в начале 90-х. Я в то время как раз заканчивал институт – юридический факультет. Между прочим, не наш филиал, столичный. Но практику, как водится, проходил дома, по месту прописки. Вот загнали нас троих пацанов безусых в прокуратуру (со мной ещё двое друзей было), а там до нас никому никакого дела – город весь на ушах, гудит как растревоженный улей. Помните, наверно… А, ну да. Извините. Общественности, конечно, старались не сообщать, но городок-то маленький, в одном конце чихнёшь, в другом «Будь здоров!» говорят. Люди всё равно узнавали. Оно и понятно – у каждого следака, опера, судмедэксперта есть жена, у жены – подруга, у подруги – дочка подходящего возраста, и понеслось. Спецслужбы сбились с ног, патрулировались все крупные улицы, из Москвы подкрепление прислали, даже нас, студентов, для дежурств привлекли. Мы, к слову, были только рады. В обезьянниках парились десятки мужиков хоть чем-то похожих по приметам. Да и примет этих, по сути, не было… Вы же знаете, Митинский маньяк свидетелей не оставлял. Вот и брались за основу досужие сплетни дворовых старушек: по бумагам выходило, что педофил то рыжий, веснушчатый молодой парень, то пожилой брюнет кавказской национальности, то вообще негр. Серьёзно! – Воскликнул он, в ответ на мой смешок, и тут же понизил голос, – короче, всё по Булгакову. Маньяк действовал быстро, нагло, всегда по-новому, преступления совершал в разных районах. Девчонок лет девяти-двенадцати встречали из школы, – только тут я вспомнила, что бабушка в аккурат перед нападением действительно стала меня встречать, – но и это не помогало, одну прямо из-под носа матери увели. Неужели не слышали? – Снова поразился он, а я вполне искренне пожала плечами. Я действительно ничего не слышала, хоть Рафаил и говорит, что весь город шумел, но, похоже, свои детские проблемы: куклы, платья, банты интересовали тогда меня намного больше. – И вот, – продолжал он с интересом на меня поглядывая, – мы, молодые, неоперившиеся юнцы задались тогда целью поймать урода. Смешно, конечно. Кого мы могли поймать, три начитавшихся приключенческих романов придурка? Тайком, под покровом ночи, пробирались в кабинет следователя – я дубликат ключа умудрился сделать. Изучали дело, читали документы, догадки строили. Иногда и днём там посиживали – мы были свои, на нас никто внимания не обращал. В общем, нам достаточно было только попросить материалы – нам бы так дали, но ночью было конечно же интереснее. В общем-то, почти вся информация из дела – а в нём было не много – немало двенадцать томов! – постепенно ко мне перекочевала. Что-то переписал, что-то скопировал, что-то друзья сфотографировать умудрились. У одного из нас тогда «мыльница» появилась, у Славки что ли? Не помню. Не важно, точно не у меня. А вот плёнку тогда мне отдали и сейчас у меня есть парочка бесценных снимков для рукописи. Естественно, толку от наших ночных сборищ было мало, но именно тогда я Митинским педофилом и заболел. Потом ещё много чего было в жизни