Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— Иннокентий, о причинах смерти жены Анатолия Захаровича не знаете?

— Нет.

— Ко мне поступила информация, что она отравлена мужем. Но его в городе не было. Что вы думаете?

Иннокентий вдруг уставился в сейф, будто там было написано, что он думает. Я ждал. Художник ухмыльнулся как-то в мою сторону:

— Отравить можно и на расстоянии.

Я поверил сразу, потому что знал случай, когда человек надел рубашку и скончался. В суде тогда дело шло трудно, поскольку адвокат доказывал, что ткань рубашки еще на фабрике обрабатывалась соединениями ртути, пестицидами и красителями. Но художника я заверил:

— Это невозможно. Анатолий Захарович был от нее слишком далеко.

— А что она делала в мастерской?

— Что могла делать…

— По поручению Анатолия растирала краски.

— А они… ядовиты?

— Нет.

— Тогда это не версия.

— Краски не ядовиты. А если в них намешать каких-нибудь цианидов? — не то спросил, не то хохотнул Иннокентий.

В моей голове вспыхнула и тяжело осела мысль о предстоящей работе: долгой, нудной и противной. Новые допросы, экспертизы и, главное, эксгумация трупа жены Анатолия Захаровича.

33

У майора в кабинете стояла библиотечная тишина — лишь бумаги шелестели. Он готовил информационные материалы для Рябинина: предстояли запросы, экспертизы, исследования. Например, давал ли департамент культуры Анатолию Захаровичу право на реализацию антиквариата? Что такое «оценочная стоимость», кто ее делает, кто взимает, в какой сумме?.. Он узнал, что произведения искусства и старины можно вывозить бесплатно, если им меньше ста лет. Кстати, сколько лет пропавшему полотну Кандинского?

Леденцов удивился количеству зарубежных картинных заведений: «Сотби», «Кристи», «Метрополитен» в Нью-Йорке, музей Пола Гетти в Калифорнии, Центр Помпиду и музей «Орсэ» в Париже, галерея Тейт в Лондоне… «Кристи», «Мэнсон энд Интернэшнл», акционерное общество в Женеве, Риме… «Суотби энд Компани» в Лондоне на Нью-Бонд-стрит… А сколько частных коллекционеров, знаменитых, как кинозвезды? Миссис Лаллемор Мальстром из Стокгольма, княгиня Мари де Бройль из Парижа…

У майора рука устала выводить иностранные слова русскими буквами. Рука отдохнет, потому что звонил телефон. Леденцов откашлялся, чтобы рыкнуть на Палладьева, который исчез, как вор в розыске. Рык не пригодился.

— Майор Леденцов? — услышал он женский голос.

— Так точно.

— Директор музея. Есть новость. Правда, не совсем определенная…

— Определим, — заверил майор.

— С испорченной картиной работают реставраторы и эксперты. И представьте, нашли яркий опечаток пальца.

Усы были слишком малы, чтобы в них усмехнуться, — усики, поэтому Леденцов усмехнулся в трубку:

— Госпожа директор, наш криминалист нашел не один отпечаток, но они либо смазаны, либо принадлежат реставраторам.

— Где он их нашел?

— И на раме, и на холсте.

— Господин Леденцов, — обозвала и она его господином, — отпечаток пальца не на раме, и не на холсте.

— На стене?

— Не угадали.

— Тогда сдаюсь.

— Вообще-то на холсте, но под краской.

— Туману вы добавили.

— В одном месте краска положена в два слоя. При исследовании лазером на первом слое под вторым отпечаток и проступил.

— Чей же? — не мог понять Леденцов, как он попал под слой краски.

— Разумеется, того, кто писал картину.

Майор умолк, как заглох. Это копия, которую сделал талантливый копиист Анатолий Захарович. Значит, отпечаток его. Если так, то преступление будет раскрыто изящно, при помощи лазера, при помощи вещественного доказательства. Если только его отпечаток…

— Маргарита Николаевна, — мгновенно вспомнил он ее имя, — а подобные эпизоды в истории живописи бывали?

— Неоднократно. В Италии, в галерее Барберини на картине «Форнарина» нашли отпечатки пальцев Рафаэля. Рембрандт и Ван-Гог делать на полотне лицо помогали пальцами.

— Спасибо, Маргарита Николаевна. Сейчас к вам подъедет эксперт.

Майор не сомневался, что криминалисту снять отпечаток с картины удастся — он умел обрабатывать различные поверхности вплоть до шершавых и пористых, вплоть до тканей. И дактилоскопировать художника не надо, поскольку отпечатки его пальцев были сняты с того бокала, который Палладьев добыл в ресторане. Криминалист пообещал дать заключение к концу дня.

Майор потянулся натужно, разминая тело. Не привык он сидеть. Впрочем, век бы не сел за стол, если бы не бумаги. Приходилось отписываться, как обороняться. В обществе росла социальная злоба. Леденцов столкнулся с явлением, когда преступники отстаивали право на преступление. Политики, СМИ, юристы и деятели искусства твердили, что виновато общество, а не человек. Тогда «мент, за что?»

Леденцов позвонил в уголовный розыск аэропорта, который контачил с таможней:

— Гущин, что выяснил?

— Борис Тимофеевич, этот негр из Замбии.

— Есть о нем информация?

— Во-первых, он не дипломат, а студент. Во-вторых, летает почти ежемесячно.

— Куда летает?

— Куда теперь негры летают? В Париж.

— В контрабанде замечен?

— Нами не пойман, но по негласной информации знаем о двух нарушениях. Сперва вывез гравюры Дорэ…

— Подожди, вы же там просвечиваете?

— В папке, среди книг, а бумага однородна. Второй раз вывез икону семнадцатого века.

— Тут-то как зеванули?

— Он распилил ее на кубики, якобы детская игрушка.

Майор помолчал, обдумывая, как эту информацию превратить в доказательство. Путем допроса Гущина, оперативника? Который в суде станет ссылаться на «негласную информацию»?

— Леденцов, дело в другом, — замялся таможенник.

— В чем?

— Вчера он улетел.

— Куда?

— Куда улетают чернокожие? В Париж.

Майор едва удержался от крепких русских слов, поэтому трубку положил осторожно, точно она была стеклянной. Этот Гущин не виноват — виноват Рябинин, хотевший добиться ясности и четкой сопряженности всех деталей уголовного дела. Но этого не добиться ни при одном расследовании.

Леденцов ощутил голод, который от раздражения казался острее. На обед не сходил. Да и куда идти, если рядом с отделом милиции только фитобар. Он выдвинул ящик стола: ни бутерброда, ни хлеба. Впрочем, хлеб был, жидкий, полбаночки пива. Выпить он не успел…

Звонил телефон. Майор схватил трубку: не опять ли Гущин? Но голос эксперта-криминалиста, громкий и воспрявший, отчеканил:

— Есть, товарищ майор.

— Что?

— Отпечаток пальца на картине совпадает с отпечатком пальца художника. Полнейшая идентификация!

— Молодец. С меня бутылка хлеба.

— Какого хлеба, товарищ майор?

— Жидкого.

34

Одного за другим я допрашивал завсегдатаев клуба «Бум-Бараш». Какое там допрашивал — спрашивал. Пара вопросов, пара ответов. Меня удивляло… В клубах идет ночная жизнь, с десяти вечера до шести утра. Вход, выпивка, закуска, разные бильярды стоят денег.

Где их берут молодые люди? А ведь есть такие, которые ходят в подобные заведения почти ежедневно.

Впрочем, больше удивляло другое… Как же эти ребята потом учатся или работают? После ночного рейва и пива? Как слушают хорошую музыку, смотрят интересные спектакли, посещают музеи и читают умные книги? Или они обходятся футбольными матчами, дамскими детективами и кинопорнухой?

Мое сознание, ожидавшее очередного молодого рейвера, как-то