Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

В глазах юстиц-бургомистра загорелся интерес. Взгляд его скользнул с лица Малисона на стоящего чуть позади Хайнца. Товарищи поняли друг друга без слов. Бургомистр юстиции удостоверился, что дело твёрдое, а старший письмоводитель безмолвно признал, что уже взял.

– Бродяга, – пояснил он.

– Сколько твоего пирожка? – спросил Грюббе.

– Двадцать пять марок.

– За родного брата?

– За бродягу.

– Незаконно перешедшего с русской стороны и подлежащего выдаче.

– Тридцать марок, – вздохнул Малисон.

– Это не по-христиански.

– Сорок марок, – поправился купец, кивнув в знак признания глубины и величия понимания юстиц-бургомистра.

– Мал пирожок.

– Пятьдесят.

– Деяние брата твоего Фадея Мальцева весьма сомнительное, а путь бродяги исключительно скользкий, чтобы обойтись полусотней. Если готов решить, учитывай интерес герра Пипера и королевского фогта, да каждому ратману по пяти марок дай.

– А ты на скольки остановишься?

– На семидесяти… и ещё семи, – добавил юстиц-бургомистр, быстро приценившись к выражению, появившемуся на лице Малисона, – в отношении меня сойдёмся.

– Семидесяти пяти, – скинул пару марок за брата купец.

Карл-Фридер Грюббе тяжеловесно кивнул.

– Глава нашего прекрасного города – человек благородный и будет доволен, если ты поднесёшь ему серебряный кубок в знак своего почтения, но не после суда, а до первого заседания и у него на дому, дабы злые языки не отыскали повода для злословия, – рокочущим голосом принялся растолковывать он. – Фогту Сёдерблуму хватит двадцати марок. Подари их просто так, из уважения. Ратманам сам дашь, при обстоятельствах, какие сочтёшь подходящими.

«Несусветные деньги за голову! – ужаснулся Малисон. – Столько человек не стоит!».

– По рукам, – железным голосом сказал он, привыкая к тратам.

– Да свершится правосудие!

Крест

Крест на кирху привёз ставить плотник Ханс Веролайнен с сыном Вало из Койвосаари-бю, что на Койво-саари, а телегой правил Ингмар – сын управляющего Тронстейна из Бъёркенхольм-хоф.

Так сделалось понятно, отчего преподобный Фаттабур не слишком усердствовал в призывах жертвовать на восстановление храма.

Ремонт колокольни оказался новостью для магистрата. Новостью приятной, потому что городской казне он не стоил ни пеннинга. Пастор сам сладился с Анной Елизаветой Стен фон Стенхаузен в своей обычной манере, как любил это делать, – не напоказ, а укромно. Тайком подготовить всё и только в конце устроить торжество прихожанам. Для крупных свершений пастор находил достойных благодетелей. Не только приходу и магистрату, но и покровителям от этого польза – каждый горожанин, всякий раз обращая внимание на храм, будет вспоминать, чьей милостью воздвигнут на нём крест.

В субботу утром его привезли и поставили возле крыльца кирхи. Люди приходили посмотреть на него. Крест был украшен прихотливой резьбой – заметно было, что делали его долго и потрудились над ним преизрядно.

В тот день колокол звонил как никогда часто. Преподобный Фаттабур прочёл три проповеди. Сначала на шведском, потом для мекленбуржцев на платтдойч и в завершение – на финском языке для прихожан из окрестных деревень, которые съехались на городской рынок и успели закончить свои дела.

Малисон думал, что услышит про лепту вдовицы, но пастор проявил благоразумие, чтобы не допустить подобного в отношении благодетельницы при живом муже. Кроме того, если с королевским казначеем генерал-риксшульцем Бернхардом Стеном фон Стенхаузеном вскоре что-нибудь случится, злые языки не упустят возможности обвинить преподобного в наведении порчи. Поэтому в проповеди звучало много о добром самаритянине, о том, что когда творишь милостыню, пусть правая рука не знает, что делает левая, и чтобы не оскудела рука дающего.

В завершение пастор всякий раз объявлял, что назавтра, в день воскресный, произойдёт освящение креста. А на следующей неделе начнётся его установка на колокольню храма.

В воскресенье явилось множество народа. Приехали православные с левого берега. Пришли моряки. Аннелиса привела из Кьяралассины отца, мать и детей. Малисон впервые видел их вместе. Он стоял с ними рядом, печалясь, что нельзя открыть лавку и поторговать. Пришла даже Безобразная Эльза, на которую перед едой лучше не смотреть, да и после еды тоже. Мать у неё была женщина статная, но которой на лицо как будто сел дьявол. И если Эльза лицом пошла в мать, то фигуру бедняжке точно лепил сатана.

Господь в этот день дал вёдро, словно улыбнулся, благословляя угодное Ему торжество. Нева играла солнечными зайчиками на волнах, а вода была тёмная, как стекло на бутылках кларета. Малисон размягчался душой, но тут же спохватывался и хмурился. Он уже знал, что за улыбкой Бога обычно следует гримаса дьявола, как за оскалом сатаны может последовать добрый божий знак, но не обязательно, а вот за улыбкой Бога чёртова пакость будет всегда, ибо Враг не дремлет, и мир всецело находится в его власти.

Так размышлял купец, выпячивая пузо посреди семейства вдовы Аннелисы, а соседи пересмеивались и косо поглядывали на него.

Наконец с парома свели пару лошадок, запряжённых в изящный экипаж. На берегу все чинно расселись, и к храму подкатили благодетели.

На козлах правил Ингмар в чёрном штопаном на спине камзоле и чёрной треуголке со споротым галуном начальника ингерманландских почт, богаче, чем у иного губернатора. На господском сиденье благожелательными кивками отвечала на приветствия горожан Анна Елизавета Стен фон Стенхаузен. С нею рядом сидела младшая её дочь, а на противоположной скамье, лицом к ним, торчал управляющий Тронстейн.

Когда экипаж остановился у ворот церковной ограды, из кирхи проворно вышел бургомистр Генрих Пи-пер и подал руку фру. За ним следовал кронофогт Сёдерблум, который помог сойти фрекен Рёмунде Клодине. Со своего экипажа сошли ожидавшие их появления старшая дочь Мария Елизавета с мужем своим Якобом Коновым и сестрою его Эмерентией Катариной. Юнкер Конов в прошлом году удачно женился и получил в приданое усадьбу с землёй на соседнем острове Уссадище, да прилично денег, и начал строить достойную супруги своей мызу, уже получившую название Коновхоф. Мария Елизавета из этих же денег завела три кроге на проезжих местах, которые стали приносить в семью регулярную прибыль. Она же следила за сбором средств и, освободившись из-под материнской власти, управлялась со своими крестьянами лучше наёмного управляющего. Якобу Конову оставалось только присматривать за плотниками, носить новые ботфорты и шляпы, да хвалиться перед товарищами достоинствами семейной жизни. Для гарнизонного кавалериста это был резвый аллюр, и многие завидовали ему.

Теперь вся семья была в сборе. Стало можно начинать. Последний раз прозвонил колокол, оповещая собравшихся и подгоняя опоздавших. На крыльцо храма поднялся пастор. Все мужчины сняли шляпы, мужики – шапки, а женщины и бабы почтительно примолкли.

Начал Фаттабур с благодарственной молитвы, ни полслова не упомянув об огне небесном