Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Город не сумеет чем-нибудь помочь?

– Поговорю. Но вряд ли. Там – постоянная запарка.

– Мда-а, никогда не думал, что криминал так нагло полезет из всех дырок. Он даже из народных ноздрей лезет, извини за выражение.

– Дали волю, вот и полез… А нам с тобою в ту же пору связали руки. Если мы с тобою еще можем арестовать дворника, совершившего преступление, то начальника ЖЭКа уже не можем, у него в администрации обязательно найдется покровитель. А то, что начальник этот – хапуга, рвач, вор, обирает старух, унижает фронтовиков-инвалидов – всем наплевать, главное, что часть нахапанного он несет наверх, делится там с некими шишками…

– Почему с некими? – спросил Лысенко. – Мы этих людей знаем. Они имеют фамилии. Придет время – и чиновнички эти за все ответят.

– А ты сколько людей дашь в оперативную группу? – спросил подполковник.

– Двоих. Больше не могу.

– А больше и не надо. Шесть человек – это хорошая боевая группа, наковырять может много.

– Главное – засечь банду.

– Сейчас она отлеживается, отдыхает, смотрит, как мы отреагируем на ее выступление, засекает, много ли мути поднимается со дна…

– Ничего. Скоро она, как это ни печально, проявится вновь.

– Твои люди вооружены? – спросил Головков.

– Недавно всем атестованным выдали пистолеты Макарова.

– Это хорошо, прикрывать хоть не надо, не то иногда в пустячной ситуации приходится дядю с ружьем выставлять, чтобы заслонил собою сотрудника прокуратуры, пошедшего в туалет по нужде.

– Извините, товарищ подполковник… Когда это было? При царе Додоне да во времена «Черной кошки» и концертов Утесова. А сейчас прокурорский работник сам любого из твоих головорезов может прикрыть.

– Ты знаешь, что такое сексот?

– Всегда думал, что это обидная кличка стукача и был удивлен, когда в десятом классе узнал, что сексот – это обычное сокращение от слов «секретный сотрудник». К чему ты вспомнил о сексотах?

– Да к тому, что не закинуть ли нам сексота в банду?

– Отличная мысль, только трудноосуществимая, – в голосе Лысенко послышались сомневающиеся нотки, он потянулся всем своим крепким телом и произнес: – А вот они в наши ряды своего обязательно закинут… С какой-нибудь очередной лимитой.

– Насчет лимиты – это точно. Спасибо за подсказку.

– За какую подсказку?

– Да все то же: воспользоваться формулой лимиты и закинуть в банду сексота из Москвы. А?

– Есть такой?

– В Москве, как в Греции, есть все.

Когда Головков последний раз был в Москве, его однокашник по академии, такой же, как и он, подполковник, только без самостоятельного участка работы (Москва есть Москва, чтобы получить в свои руки управление, надо быть генералом или на худой конец полковником с безупречной репутацией), познакомил его с молодым, похожим на сельского пастушонка капитаном – пухлогубым, щекастым, с восторженным взглядом, но несмотря на то, что черты лица у него были приметные, не запоминающимся совершенно – вот такая странная внешность была у человека.

И рост у капитана был видный, мужской, но рост этот, если нужно было для дела, пропадал совершенно, как заметил однокашник, капитан умел ужиматься в теле, делаться мелким, почти невидимым, в любую толпу он умел входить, как нож в масло, растворялся в ней совершенно и появлялся там, где его не ожидал увидеть ни один человек – внезапно.

Фамилию он имел такую, что на нее также никогда не обратишь внимания, самую распространенную в России – Иванов. Хотя говорят, что когда после войны Сталин разрешил гражданам менять имена и фамилии, те, кто имел фамилии, скажем так, не самые звучные, мигом превратились в Ивановых. Ивановых стало больше, чем кого бы то ни было: всюду в мелких забегаловках, в магазинах и часовых мастерских царили Ивановы, шлепали печати на квитанции, прятали под стойки товар, чтобы потом порадеть родному человечку, лихо щелкали на счетах, получая удовольствие от того, что человек уходил, пардон, объегоренным – сфера обслуживания и легкого заработка оказалась едва ли не целиком в руках Ивановых.

Но капитан принадлежал к другим Ивановым, фамилия его происходила из бог знает какого времени, из трудного семнадцатого века, где его предки пахали землю, выращивали хлеб и низко сгибали головы перед местными толстосумами.

Однокашник тогда признался: «Держим этого Иванова специально – на случай внедрения в какую-нибудь трудную банду».

«Неплохо бы капитана Иванова заполучить в наш город, на местные галушки и молодое вино, – начал соображать подполковник, морща лоб и легкими, едва ощущающимися движениями потирая щеку, – хотя бы на месяц, на полтора месяца… Но за полтора месяца мы вряд ли одолеем банду, слишком уж неведомая она для нас, верткая, жестокая, а на большее мне капитана вряд ли дадут». Головков с шипеньем затянулся воздухом, лицо у него перекосилось от горячей вспышки во рту, он шумно выдохнул.

– Что, опять зубы?

– Они самые.

– Дергай, не тяни кота за резинку, иначе боль тебя замучает… Чего молчишь?

– Думаю.

– Ага, Чапаев думает, – насмешливо проговорил Лысенко. – Итак, где должен быть командир во время атаки, проводимой его войском, – на сеновале или в подвале?

Глава восьмая

Москва осенью становится холодной, неприятной, гулкой, сплошь в мокрой налипи желтых и рыжих листьев, сорванных ветром и дождями с деревьев, на налипи часто оскользаются прохожие, листья эти бывают опаснее банановой кожуры, ноги разъезжаются, как на льду, с дырявого неба струится невесомая ознобная пысь, небо низкое, капли дождя обязательно попадают за воротник, как от них ни оберегайся. Ни поднятый воротник, ни зонт не спасают, жгучая холодная влага ползет под одеждой по спине, лавирует по теплому руслу, проложенному позвоночником, жжет, заставляет вздрагивать, дергаться.

И тогда охота бывает нырнуть в какую-нибудь теплую, пахнущую жареным мясом и дымом вкусных сигарет забегаловку, заказать горячую сардельку, вложенную в расщепленную пополам булочку, именуемую по-американски звонко «хот-догом» – «горячей собакой», а к «собаке» – граммов сто пятьдесят холодной водки. Но стоит это удовольствие ныне столько, что и зарплаты может не хватить, да и водку могут подать такую, что потом долго придется работать на лекарства… Да и вряд ли уже после лечения обретешь прежнее здоровье.

Водку в полиэтиленовых стаканчиках, запечатанных сверху, будто мороженое, плотной промасленной бумагой, ныне продают едва ли не во всех коммерческих палатках, иногда вместе с башмаками и эмалированной посудой, если ни о чем не думать, то стаканчики эти будут вполне симпатичными, и этикетки на них симпатичные, вот только что плещется внутри?

Чаще всего – очень плохая водка, пахнущая чем угодно, только не благородным напитком, – соляркой, деревом, резиной,