Казанский мститель - Евгений Евгеньевич Сухов

Резниковский расстарался, чтобы все прошло скрытно и безо всякой огласки. Единственно, что ему не удалось, так это не допустить отчисления сына из университета, — Гриша вылетел со второго курса без права восстановления. Но Резниковский-младший не отчаивался: теперь он мог отдавать все свое время делам партии социалистов-революционеров. То есть сделаться профессиональным оппозиционером существующему в стране режиму. И расшатывать этот режим, чтобы он в конце концов рухнул и взамен ему явились свобода, равенство и братство.

Гриша продолжал снимать квартирку в Собачьем переулке. К отцу он, несмотря на то что тот спас его от каторги, не вернулся, продолжая испытывать к нему неприязнь, как к приспешнику царизма. Квартира Гриши в Собачьем переулке сделалась одним из немногих мест, где могли собираться уцелевшие после повальных арестов эсеры. Вообще, конец 1903 года был какой-то черной полосой в жизни Гриши Резниковского: его организацию крепко потрепали, если не сказать сокрушили — шутка ли, боевая дружина была наголову разгромлена, а всего полицией и жандармерией арестовано четырнадцать самых преданных революционному делу человек — его же самого с треском выперли из университета, возврат куда был ему крепко-накрепко заказан. Зато в новом 1904 году черная полоса, надо полагать, закончилась: Гриша был прикреплен в напарники к одному из лучших пропагандистов партии, Феликсу Глухих, окончившему реальное училище и твердо выбравшему профессиональную деятельность социалиста-революционера. Делу партии Феликс Михайлович был безгранично предан, а его целеустремленности и вере в социалистическое будущее России можно было только позавидовать. В общем, у Феликса Глухих было чему поучиться…

Где только не побывали в снежную зиму девятьсот четвертого года по заданию партии социалистов-революционеров агитаторы-пропагандисты Гриша Резниковский и Феликс Глухих: на ведущих городских предприятиях и захудалых фабриках и мастерских, производственных и творческих артелях, студенческих сходках и городских и губернских собраниях профессиональных организаций и обществ взаимопомощи, перерождение которых в профессиональные союзы было лишь делом времени…

Одиннадцатого февраля нужный человек провел их в расположение 54-й пехотной резервной бригады. Солдаты встречали их кто безучастно, кто с интересом, а из листовок, что агитаторы-пропагандисты раздавали служилым, те сворачивали замечательные самокрутки. В последнюю из рот, где Глухих и Резниковский еще не вели агитационные беседы, вдруг заявился ротный командир в чине штабс-капитана и взашей прогнал обоих, наказав им, что, ежели они еще раз появятся в расположении батальона, он немедленно сдаст их жандармам. Когда о случившемся инциденте они доложили Гирше Гиршфельду, тот, скрипнув зубами, зло произнес:

— Ничего, я найду, как отомстить этому офицеришке…

Двадцать первого февраля Гиршфельд вызвал к себе почти всех эсеров Казани и торжественно объявил:

— Сегодня наша организация отмечает свое второе рождение. Мы сплотили наши ряды и снова воспряли духом. Мы еще докажем сатрапам царского режима, кто мы есть, своими великими историческими подвигами. Сегодня, после длительного перерыва, мы провели очередную акцию устрашения. Трепещите теперь, угнетатели и поборники прогнившего режима! Получил по заслугам человек, ярый приспешник самодержавной антинародной власти, позволивший себе нагло оскорбить двух наших товарищей. — Гирша посмотрел сначала на Григория Резниковского, затем перевел взгляд на Феликса Глухих. — Теперь пусть знают все остальные, ему подобные, что революционная месть не замедлит настигнуть их, если они пойдут против нашей партии, против пролетариата и трудового крестьянства…

Глава 12

Я вам не скажу, хоть пытайте меня

Приглашение Гриши Резниковского в Городское управление полиции — в его квартирку без приглашения и даже спросу заявился Филимон Громыхайло с таким же неулыбчивым увальнем-городовым — явилось для него громом среди ясного неба и никак не менее. Весьма вежливо, но с твердыми интонациями в голосе попросили проследовать в Полицейское управление «для беседы». Резниковский старался беспокойства не показывать, попытался даже улыбнуться, но как-то сразу посерел лицом.

В допросной комнате Городского управления полиции Гришу уже поджидал судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов. Он намеревался просто поговорить (в качестве допрашиваемого, конечно) со студентом Императорского казанского университета в прошлом и пропагандистом-агитатором партии социалистов-революционеров в настоящем…

Представившись и задав несколько формальных вопросов, судебный следователь Воловцов приступил, собственно, к допросу:

— Я веду дело об убийстве штабс-капитана Алябьева, — начал Иван Федорович, внимательно глядя на Резниковского и наблюдая за его мимикой, жестами, позой. — Дело в том, — тут судебный следователь по особо важным делам чуть помолчал, полагая, что случившаяся пауза в разговоре слегка ударит собеседника по нервам, — что одиннадцатого февраля сего года вас с вашим товарищем видели в расположении роты, командиром коей являлся штабс-капитан Алябьев. Еще мне известно, что господин Алябьев выпроводил вас из расположения своего подразделения, в которое вы с товарищем прибыли, а я бы сказал, просочились, чтобы настроить солдат против своих командиров и в целом против существующей власти. Насколько мне известно, господин штабс-капитан прогнал вас, как нашкодивших щенят. То бишь, с позором. А через десять дней его убили…

— Вы подозреваете меня? — дерзко (насколько хватило ему этой самой дерзости) произнес Гриша Резниковский и впервые за время допроса глянул в глаза судебному следователю. Совершенно не обязательно быть Вильгельмом Вундтом, основателем первой в мире психологической лаборатории, чтобы суметь увидеть в глазах допрашиваемого настоящий испуг.

— Подозревать вас непосредственно в убийстве штабс-капитана Алябьева у меня нет оснований. Пока, во всяком случае, — со зловещей интонацией произнес Иван Федорович. — А вот свидетелем по этому делу вы, несомненно, являетесь. И по закону обязаны отвечать на все заданные мною вопросы…

— Кроме вопросов, ответы на которые могли бы изобличить меня в совершении преступления, — весьма успешно парировал Григорий Резниковский и сослался на «Устав уголовного судопроизводства».

— Вы правы, — кивнул Воловцов и добавил: — Как я уже сказал, непосредственно в совершении убийства господина штабс-капитана Алябьева я вас не подозреваю.

— И на том спасибо. — Резниковский попытался улыбнуться. Получилось вяло, неискренне, его воля дала значительную трещину. Немного поднажать, припугнуть — и он расколется!

— Кстати, за что вы собирались агитировать солдат? Чтобы они не слушались своих командиров? Или чтобы нарушали законы страны? — высказал предположение Иван Федорович и максимально строго и пристально посмотрел в глаза Гриши Резниковского.

— Этого я вам не скажу, хоть пытайте меня! — выкрикнул Резниковский, но голос на последнем слове предательски сорвался на фальцет.

Добродушно улыбнувшись, судебный следователь нанес следующий деморализующий удар:

— Ну что вы. Мы вас пытать не собираемся. Мы что, сатрапы, что ли, какие-то? К тому же расследование деятельности граждан, направленной против правительства и государя императора, не входит в наши полномочия. Мы чаще всего расследуем дела уголовные, так что просто отдадим вас жандармам… Пусть они с вами разбираются, — заключил Воловцов и отвернулся