Восхождение - Николас Биндж

– Тогда почему на горе обитают только микробы? – подхватил я. – Странно, нелогично.

– А что здесь логично? – хмыкнул Томас.

– Именно поэтому, – вставил Страж, – и организована экспедиция. Вы спрашивали, кто руководит проектом… У меня нет права вам рассказывать. Зато могу сообщить, что на этой горе нам открывается новый взгляд на Вселенную. Чувствую – мы лишь в начале пути. Мы прибыли сюда узнать максимум возможного и принести новое знание в мир. Только представьте, сколько полезного мы подарим нашей планете в области науки, технологии и естествознания.

Джет с тревогой покосился на меня.

– Нам придется подняться выше. Надо продолжать восхождение. Если мы сделали подобное открытие, забравшись всего на несколько тысяч футов, что же мы найдем ближе к вершине? Страшно вообразить!

Я нахмурился, слегка удивившись его неожиданной прыти. Впрочем, Страж был прав: гора – нечто особенное. Не изучить ее, не выяснить, что она таит, – безответственно перед миром. Вдруг она завтра исчезнет?

Пока пишу, Хэтти, вспоминаю наш поход в Грампианские горы, а еще строчку из сонетов Петрарки, которую мы увидели нацарапанной на скале у пика Бен-Невиса. Влечет меня невыносимо тот гордый пик среди вершин, куда не дотянутся тени прочих гор.[7] Наверное, нам и вправду надо идти дальше – там мы найдем ответы…

После совещания почти все разошлись. Полковник Палмер вышла в дверь, ведущую в соседний отсек, бросив быстрый взгляд на Стража. Тот немедленно встал и отправился за ней. Томас нагнулся к моему уху и прошептал:

– Вы в курсе насчет этой парочки?

Придвинувшись к нему, я помотал головой.

– Один из солдат рассказал, еще до того, как вы прибыли. Не знаю, откуда ему стало известно, но у Стража и Палмер есть общая история.

– То есть?

– Похоже, много лет назад, еще во время службы в армии, они были женаты – во всяком случае, так говорит солдат.

– Серьезно? А теперь работают вместе?

Томас улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, пожал плечами.

Я погрузился в размышления.

– Стало быть, они больше не служат? Кто бы ни спланировал нашу экспедицию, она явно не имеет отношения к правительству Штатов. Хотя это вы и без меня поняли. На кого же они работают?

– Кто знает… – ответил Томас. – Одно ясно: звание полковника – точно не официальное.

– А прозвище «Страж»? – добавил я. – Разве в армии такое принято? И Беттан… С какого бока сюда затесалась Австралия? В каком качестве он действует – от имени австралийского правительства или как наемник?

– Ах да, наш славный предводитель!

Я покачал головой.

– Как вы его терпите? Он ведь никого вокруг, кроме себя, не замечает.

Томас засмеялся и положил руку мне на плечо.

– Поверьте, Гарольд, я вас понимаю, но вы видели его в деле на леднике.

– Да-да, – вздохнул я, – видел. Не знаю, почему он меня так бесит.

– Зато я знаю, – улыбнулся Томас. – Потому что вы – хороший человек и чувствуете в гордыне нечто такое, что ассоциируется со злом.

– Что вы имеете в виду?

– Не случайно в самых разных источниках – от Евагрия Понтийского до Кассиана и Данте – гордыня всегда считалась изначальным и самым серьезным из смертных грехов, ведь это извращение всего, что приближает нас к Богу.

– Нет, – возразил я, – боюсь, у меня проблема несколько в другом.

Томас вздернул брови, а я осмотрелся в опустевшем помещении. Сюда уже пробрался холод снаружи, и я плотнее запахнул куртку. Ветер слегка стих, и все же дверь продолжала постукивать.

– Вижу, вы глубоко религиозный человек, – обратился я к Томасу. – Я отношусь к вашей вере с уважением, однако… скажем так, мы с Богом не на короткой ноге.

– Это ничего не меняет, – пожал плечами он. – Богу все равно, верите вы в него или нет. Разницы никакой: мы более всего ощущаем себя человеком с большой буквы, когда живем как подобает, проявляя достоинство и смирение, когда мы близки к образу Господа.

Я вздрогнул и спрятал подбородок в шарф.

– Вы геолог, не так ли?

Томас кивнул.

– И, очевидно, совсем неглупый человек. Надеюсь, вы не отрицаете эволюцию и Большой взрыв?

– Нет, Гарри, – рассмеялся он. – Но геология наука скромная. Чем больше я ее изучаю, тем больше осознаю глубины времени, из которых вышла Земля, и величие замыслов, которые мы едва ли в состоянии постигнуть. Все не так, как кажется на первый взгляд. Если мы возьмем достаточно длительный период, то увидим, как горы вскипают и плавятся, океаны замерзают, а скалы меняют форму. Дух захватывает, когда думаешь, что мы живем в эпицентре великих процессов преобразования нашей планеты.

Снаружи взвыл ветер, хлопнула входная дверь, и я непроизвольно вздрогнул. Температура внутри вагончика быстро падала. Надеясь согреться, я направился в угол, где стояла банка с ужасным растворимым кофе.

– И все же, – продолжил я, возясь с электрочайником, – вы в жизни кое-что повидали и наверняка отдаете себе отчет: христианские догмы – в основном сказки, сочиненные и адаптированные такими же людьми, как мы. Художественная литература, если угодно.

– Да, вы правы, – пробормотал у меня за спиной Томас, – но в художественной литературе живет душа. Я ведь не открываю Америку, Гарри. Первые в истории драмы, греческие трагедии, повествовали о людях, отличающихся чрезмерной гордыней и высокомерием, о людях, утративших связь с небесами. Христианство, подобно драме, – всего лишь человеческое выражение души и таящейся внутри каждого из нас святости. Знаете, что говорил о гордыне Клайв Льюис?

Я бросил на Томаса вопросительный взгляд. Чайник уже бурлил – на высоте он вскипал гораздо быстрее.

– «Распутство, гнев, алчность, пьянство и прочие пороки лишь цветочки по сравнению с гордыней. Именно она создала дьявола. Из гордыни произрастают все грехи: гордыня – нечестивое состояние ума».

Я обернулся, чувствуя, как от горячей чашки покалывает замерзшие пальцы.

– Вы сравниваете Беттана с дьяволом?

– Разумеется нет! – засмеялся Томас. – Он такой же человек, как и мы с вами. Однако, убеждая себя, что он превосходит нас, отрицая свои недостатки и присущие любому человеку ошибки, Беттан лишь выставляет их напоказ. Отделяет себя от собственной божественной сущности. Вы и сами это видите, поэтому он вас бесит.

Я замолчал, прислушиваясь к завыванию ветра. Томас, сам того не зная, затронул мою старую рану. Кровоточащую язву, хотя и я обманывал себя, будто она давно зажила. После слов Томаса она вновь заныла, пусть и на краткий миг.

Вероятно, Томас счел мое молчание за нежелание продолжать разговор, и,