Час волка - Ю. Несбё

за версту разило подставой; он просто сверял заявку с реестром и спокойно продавал двадцать потенциальных орудий убийства какому-нибудь торчку, который не отличил бы приклад от дула. Дилер платил наркоману от силы двадцатку за ствол, а затем перепродавал его в полтора раза дороже магазинной цены. Его звали Данте — жирный павлин, родившийся и выросший в пригороде Миннеаполиса, но одевавшийся как итальянец, жравший как итальянец и говоривший с фальшивым итальянским акцентом. И, конечно же, мухлевал он как итальянец в том бизнесе, который вел из гаража всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были людьми с криминальным прошлым. Не мелкими жуликами, посылающими своих подружек в магазин или приходящими с поддельными правами, а людьми, готовыми доплатить за профессиональный сервис. Заплатить за уверенность в том, что если они бросят оружие на месте преступления, полиция никогда не сможет отследить его обратно к ним.

Данте мало заботился о своем весе и здоровье, но компенсировал это тщательностью, с которой следил за внешностью. Его волосы и бороду словно подстригали маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И он любил золото. Золото было у него в бровях, в ушах, на шее. И — что не менее важно — золото было у него во рту.

Эти золотые зубы были первым, что я заметил в тот день, когда пришел в его гараж. Они влажно сверкнули мне, когда он сказал, что надеется, будто я собираюсь охотиться на оленей, и что пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте преступления, потому что именно этот ствол он купил сам, без посредников.

— Просто к слову, можешь не отвечать, «amigo».

Ему и не нужно было это говорить, так как я не проронил ни слова с момента входа в гараж. Да и что я мог сказать? Что он и есть тот олень, на которого я буду охотиться? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его убьют? Он был один, но я всё равно поостерегся снимать солнечные очки или откидывать капюшон толстовки. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку плюс две ручные гранаты, — отсчитал деньги, и когда он вытащил кобуру, шедшую в комплекте, я сам завернул всё в пузырчатую пленку и положил рядом с оптическим прицелом и гранатами. Он пялился на мои руки. Пялился и пялился. Может, заметил пентаграмму у меня на запястье. Может, упомянул это кому-то. Неважно. Не важнее, чем то прощание, которое он бросил мне вслед с, как ему казалось, сносным испанским акцентом: «Hasta la vista».

— До встречи.

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь подъезда открылась.

Данте.

Он вышел и остановился. Точно так же, как вчера утром: посмотрел направо, затем налево. Ударил сжатым правым кулаком в ладонь левой руки. Словно каждый день был дракой. Словно у человека каждый день был выбор — пойти направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за блоком. Не совсем новая, но всё же это было маленькое чудо, что такую тачку не тронули в районе вроде Джордана. Объяснение было довольно простым: машину охраняли его клиенты из банд, и все в Джордане это знали.

Я сфокусировал перекрестье на его груди. Я рассчитал дистанцию и угол, скорректировав прицел вниз, так как он находился значительно ниже меня. Я задержал дыхание, стараясь давить на спуск плавно, но знал, что пульс частит сильнее, чем нужно. Спусковой крючок пошел. Продолжал двигаться. Но выстрела не было. Пульс бешено колотился. Я пытался убедить себя не торопиться, не думать о том, что еще секунда — и он двинется с места, и попасть будет гораздо труднее. Не дергать. Просто ровное, плавное давление.

Человек внизу поежился в своем пальто. Он подул в сложенные чашечкой ладони. Словно игрок, дующий на кости.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал её крепко, потому что он не исчез из поля зрения. Я видел, как он напрягся, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то капнуло на тротуар. Первая ассоциация, которая пришла мне в голову: мы с Моникой стоим в ванной, у неё отходят воды, плещут на плитку, и мы оба почти падаем в обморок — испуганные и счастливые, испуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Навзничь, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он лежал в темноте коридора, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Снизу не донеслось ни криков, ни воплей, ни топота бегущих ног, ни хлопанья дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе неподалеку. А потом, внезапно, заиграл хип-хоп. Кто-то, еще валявшийся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, подступила тошнота; я заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока загонял в патронник следующий патрон. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит там, неподвижный, и подумал, какими дорогими выглядят его туфли. Что полиция не скоро заявится сюда, в Джордан, и за это время кто-нибудь может стянуть эти туфли. Мне что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда я снова посмотрел вниз, туфли двигались. Кто-то в темном коридоре затаскивал его внутрь, в безопасное место. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы застрелить соседа, который лишь делает то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А к тому времени, как я решил стрелять в любом случае, потому что никто — абсолютно никто — не является полностью невинным, дверь захлопнулась.

Я встал, опираясь о кухонную стойку, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пузырчатую пленку. Протер стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и надел свое снаряжение. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, словно не хотел идти вниз. Я надел темные очки и застегнул толстовку. Накинул рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше, к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек за дверью. Шарканье стихло, всё замерло. Догадался, что она рассматривает меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было, должно быть, не меньше восьмидесяти. Милая,