Сердце жаворонка - Лев Брусилов

его называла. Слава о ней гремела не только в губернском городе, а и за его пределами. Скобликова была гадалкой, могла заглядывать в будущее, а могла и в прошлое. Кто-то скажет: «Эка невидаль, гадалка! Да по тем временам гадалок этих на каждой улице по паре…» Вынуждены согласиться с этим замечанием, однако Скобликова в своем роде была единственная, потому как гадала она необычно – на тыквенных семечках. И так у нее все это расчудесно получалось, что от желающих заглянуть в будущее отбоя не было. Но и того мало, славилась Варвара Ниловна умением предсказать замужество, женитьбу, описать в подробностях, как будет выглядеть жених или невеста. И если скажет Скобликова, глядя в отполированный до блеска медный таз с желтыми тыквенными семечками, что на женихе будут сапоги со скрипом, морозовский кушак с голубыми кисточками, а на губе у суженого прыщик, но скоро сойдет, все так и случалось. И ни одного раза она не ошиблась.

На Мирорядье, как мы помним, чужаков не любили, и потому гадалка к себе домой никого не приглашала, сама ходила по дворам, а заказы принимала в своей мелочной лавке, вот для этого, собственно, и нужна была ей эта торговля. Как пришла она к такому чудному способу гадания, сказать трудно. Поговаривали, будто лет двадцать с лишком назад хотела она от каких-то своих жизненных невзгод постриг принять монашеский, ушла послушницей в Таробеевский женский монастырь. Там находилась несколько лет у сестер в услужении, а потом то ли сбежала, то ли просто ушла. Все тамошние удивлялись, ведь Скобликова всегда была образцом монастырского послушания, не роптала, не сетовала. Настоятельница матушка Ирина ее всегда другим в пример ставила. От кого-кого, а вот от нее никто не ожидал, что возьмет да и все бросит, ведь уже и письмо архиерею было заготовлено на предмет дозволения на постриг. Так вот люди и говорят, будто бы там, в монастыре, ей и открылось это тыквенное знание. И будто бы голос был свыше, что в монахини ей идти возбраняется, а надобно возвращаться в мир и предсказывать. Такое ей на оставшуюся жизнь предназначение. И все это, дескать, от Бога, а если будет противиться, то горько пожалеет. И такие на нее беды свалятся, что сама смерть призывать будет. Так это было или нет, неизвестно, а люди, они и не такого могут напридумывать.

В тот день, когда Алессандро Топазо давал в Татаяре свое единственное представление, Скобликова явилась в дом Сапуновых на Харитоновской улице, где имелась дочка на выданье и где все, в особенности та самая дочка, огнем горели узнать все про жениха. Гадалка была одета празднично. В бархатном салопе, в новой юбке с воланами и в блузке из ярко-зеленой бухарки, на голове павловопосадский набивной платок, еще ни разу не надеванный, в руках сума с необходимым. По поводу нарядности сказала, что после гадания пойдет на представление Топазо, поглядеть, как выглядит заморский чародей. И действительно ли он чародей, а то, может быть, афиш-то понаклеили, а на самом деле только пшик один.

Само гадание проходило так: за столом сидели трое: собственно гадалка, дочка Сапуновых, та, что на выданье, и мать. Прочие были из дому удалены. Это было обязательным условием гадалки. Все необходимое Скобликова приносила с собой: медный таз, тыквенные семечки и толстые восковые, специально заговоренные на Афоне (вранье)[2], свечи. Сидели в полумраке, колеблющийся свет только от свечей – так, мол, будущее лучше видно. Гадалка поставила на укрытый льняной скатертью стол медный таз с ручками, высыпала в него из полотняного мешочка семечки. Пополз густой тыквенный запах, к которому подмешивался аромат липового меда, сапуновская дочка не удержалась и тонко, пискляво чихнула. Гадалка обвела мать с дочерью строгим взглядом и приложила палец к губам. Затем запустила в таз руку и принялась мешать тыквенные семечки.

– Раз, два, три… Надо двенадцать раз, по числу апостолов, – проговорила шепотом. – Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать! Все! Теперь крестимся, мы с тобой, – гадалка глянула на мать, – по одному разу, а невеста, ей это пуще других надобно, троекратно. И чтобы с поклоном и чтобы челом стола касалась.

Нужны были эти поклоны или нет, сказать трудно.

После того как все перекрестились, гадалка перевернула таз, и все его содержимое с тихим шуршанием высыпалось прямо на скатерть. Свечи от этого погасли, наступил полный мрак и тишина, только дочка охнула.

– Это хорошо, – раздался из мрака голос гадалки, – свечи дыханием Божьим погасило. Сейчас все узнаем…

– А как же мы, в темноте-то? – спросила мать.

– Почему в темноте? Зажигайте лампы, теперь можно! – проговорила Скобликова.

Поскольку все было приготовлено заранее – и заправленные деревянным маслом лампы и подсушенные на припечке спички, свет зажегся тут же. Да такой яркий, что фитили на обеих лампах пришлось прикрутить. И мать, и дочка уставились на гору тыквенных семечек посреди стола, но гадалка уже сгребала их в свой полотняный мешочек.

– А как же… – начала мать, но Скобликова ее перебила:

– Вы сюда не смотрите, вы сюда смотрите, – и указала пальцем на медный таз. После чего завязала мешочек, отложила в сторону и повернула таз так, чтобы матери с дочкой было лучше видно. – Вот она, судьба ваша! – сказала торжественно.

И действительно, на дне таза осталось несколько семечек, каким-то неведомым чудом они прилипли к гладкой поверхности.

– И что это значит? – спросила мать, заглядывая в медную посудину, а затем перевела глаза на гадалку.

– А значит это, что из тысяч женихов, – Скобликова похлопала по лежащему рядом мешку с семечками, – вам указано перстом Божьим на истинного, на того, кто суженый, кто судьбой определен и отмечен тайным знаком. И сейчас я расскажу вам, кто он и как выглядит. Слушайте внимательно, вот это, – она коснулась пальцем обломанной с концов семечки, – это ваш дом, а это, – палец лег на другую семечку, целую и слегка раздутую, – это жених. – Расстояние от дома до жениха маленькое, значит, живет он где-то поблизости, а может быть, и совсем рядом… – как бы на что-то намекая, проговорила гадалка.

– А что это у него на пузе, пятнышко желтое, может, он хворый какой? – неожиданно встряла дочка. Мать уже рот открыла, чтобы приструнить неразумную, но Скобликова остановила ее жестом и повернулась к дочке.

– Это не хворь. У хвори цвет, как у сажи, черный либо серый, как у дорожной пыли, а это желтизна, цвет золота. – Глаза гадалки широко открылись и блеснули. – Богатый у тебя жених будет, полные карманы денег. Видишь, какой раздутый, это все