Спасите, меня держат в тюряге - Дональд Уэстлейк

Я довольно рано пришёл к выводу, что моя фамилия – ни что иное, как злая шутка, сыгранная надо мной глумливым Богом. Конечно, отомстить Богу напрямую я никак не мог, но можно что-нибудь устроить Его созданиям – этим любителям насмешек – тут, внизу. И за свою жизнь я как следует оттянулся.

Свою первую проделку я осуществил в восемь лет. Её жертвой стала моя учительница во втором классе – бессердечная женщина с отвратительным характером, которая держала детей в ежовых рукавицах, словно сержант морской пехоты, муштрующий провинившихся новобранцев. Она имела привычку посасывать ластик на кончике карандаша, придумывая наказание для всего класса за мелкий проступок одного ученика. Однажды я выковырял тёмно-серый ластик из обычного карандаша марки «Тикондерога» и заменил его на тёмно-серый сгусток собачьих фекалий, тщательно придав ему соответствующую форму. Мне потребовалось два дня, чтобы улучить момент и подбросить заряженный карандаш ей на стол, но ожидание и затраченные усилия оправдались. Выражение на её лице, когда она наконец сунула карандаш в рот, было настолько феерическим – учительница выглядела, как скомканная фотография самой себя – что весь класс был счастлив до конца учебного года. И это без учёта лягушек, кнопок, подушек-пердушек, протекающих авторучек, лимбургского сыра и дырявых стаканов, что последовали за ластиком. Эта женщина день за днём набрасывалась на учеников, словно пьяница с delirium tremens,[5] но всё было тщетно. Я был неутомим.

И неуловим. Позже я прочёл одно изречение председателя Мао о том, что партизан – это рыба, плавающая в океане народа, но я уже знал это в восемь лет. Учительница в ответ на мои выходки неизменно наказывала весь класс, и я понимал, что некоторые мои одноклассники с радостью выдали бы виновного, будь у них такая возможность. Поэтому я соблюдал строжайшую конспирацию. Кроме того, мои действия не ограничивались авторитетными фигурами; одноклассники также провели бо́льшую часть учебного года «наслаждаясь» патокой, чихательным порошком, липкой жвачкой и взрывающимися лампочками, и были бы не прочь пообщаться с автором всех этих приколов. Но меня ни разу не ловили, хотя однажды я оказался на грани разоблачения, когда трое одноклассников зашли в туалет, где я натягивал полиэтиленовую плёнку на унитазы. Однако я был на редкость сообразительным для восьмилетнего мальчика, не растерялся и сообщил, что только что обнаружил эту плёнку на унитазах и теперь хочу снять её, пока кто-нибудь не стал жертвой неприятного казуса. Меня похвалили за то, что я чудом избежал провала, и я остался вне подозрений.

Итак, во втором классе прочно сформировались основные принципы моей жизни. Я был обречён подвергаться глупым насмешкам из-за своей фамилии, но на это я собирался дать отпор столь же глупыми, но куда более убедительными хохмами. И я буду действовать тихой сапой.

Так и шло год за годом, пока мне не стукнуло тридцать два, и в солнечный воскресный полдень в начале мая я не разложил реалистично раскрашенный женский манекен с раскинутыми в стороны ногами на капоте «Шевроле Импала», припаркованного у скоростной магистрали Лонг-Айленда, к западу от пересечения с Гранд‑Централ‑Паркуэй.[6] Вернувшись спустя сорок пять минут из местного бара, я обнаружил, что одним из последствий моей выходки стало столкновение семнадцати автомобилей, в котором пострадало около двух десятков человек, включая трёх детей, о которых упоминал начальник тюрьмы Гадмор, а также двух членов Конгресса Соединённых Штатов и молодых незамужних леди, что ехали с ними в одной машине.

Ни начальник тюрьмы, ни я не коснулись в разговоре этих конгрессменов, но именно они стали решающим фактором. Даже с учётом пострадавших детей я, возможно, отделался бы условным сроком и предупреждением, но благодаря конгрессменам мне впаяли от пяти до пятнадцати в тюряге штата.

3

Моего первого сокамерника и по совместительству работника, чьё место в цехе по изготовлению номерных знаков мне предстояло занять, звали Питер Корс. Это был плотный старик с одышкой, водянистыми глазами, бледной, как тесто кожей и в целом походивший на картофелину. Когда я впервые его увидел, он был ещё и разозлён.

– Меня зовут Кюнт, – сказал я. – Пишется с умлаутом.

А он в ответ:

– Кто заплатит за мой верхний протез?

– Что? – не понял я.

Корс открыл рот и показал нижний ряд крошечных зубов, таких неестественно фарфорово-белых, что они казались позаимствованными у куклы. Десны верхней челюсти походили на горный хребет после лесного пожара. Постучав по этим деснам пухлым пальцем, он повторил:

– Кто заплатит за это?

– Извините, – сказал я, – не понимаю, о чём вы говорите.

Я уже начал беспокоиться, что меня заперли в одной камере с душевнобольным – тучным бледным стариком, чокнутым, как мартовский заяц. Я выглянул сквозь прутья решётки в коридор, но охранник Стоун, конечно, уже ушёл.

Наконец Корс вынул палец изо рта.

– Мой верхний протез, – произнёс он угасающим тоном. – Кто за него заплатит?

– Честно говоря, понятия не имею, – ответил я.

Корс принялся расхаживать по тесной камере, ворчливо жалуясь и сердито взмахивая большими мягкими руками. Мало-помалу я узнал его историю.

Он провёл в этой тюрьме 37 лет за какое-то давнее преступление, о котором не распространялся, и теперь его вдруг решили выпустить, прежде чем он успел обзавестись вставными зубами. Тюремный дантист удалил немногие оставшиеся родные зубы Корса, но протез пока изготовил лишь для нижней челюсти. Кто на воле оплатит ему новый верхний протез? Как он будет жить? Чем он будет жевать?

Для него это и правда была проблема. Он не имел номера социального страхования, во всяком случае Корс не помнил о нём, и он никогда не слышал о программе «Медикэр»,[7] пока я о ней не упомянул. Сможет ли эта программа покрыть его стоматологические расходы? У Корса не осталось ни близких, ни друзей на воле, ни каких-либо навыков, кроме упаковки номерных знаков. Ему некуда было пойти и нечем заняться. Даже имей он полный набор зубов – перспективы были весьма безрадостными.

Корс настаивал, что его выгоняют на волю только из-за того, что тюрьма переполнена. Но я полагал, что с ним произошла чудовищная ошибка в проявлении человечности. Уверен, какого-то чинушу искренне радовала мысль, что он «спас» Питера Корса от забвения в тюрьме, выпустив его в мир свободы без надежды, без будущего,