И река ее уносит - Джихён Юн

Осень никогда больше не покажется Суджин красивой. Она отвела взгляд от вершин деревьев и взглянула на дорогу.

Когда Суджин поднялась на холм, ей открылось кладбище домашних животных «Мирные лапки». В сумерках бледно окрашенное здание мерцало, словно вот-вот исчезнет. За ним простиралось поле, усеянное небольшими могильными камнями, которые отмечали места упокоения любимых питомцев. Суджин увидела сына владельца кладбища, Марка Муна, который, опустившись на одно колено, ухаживал за геранями у входа в приемную. Лучи закатного солнца запутались в его волосах, высвечивая каштаново-рыжие пряди в его черной гриве. Работая, он фальшиво напевал себе под нос и не услышал скрип гравия у нее под ногами, когда она приблизилась. Даже когда она остановилась прямо у него за спиной и ее длинная тень вытянулась на стене, он продолжал работать. Она опустилась на колени.

– Привет, – сказала она. Он вздрогнул, и садовые ножницы промахнулись мимо мертвого листа и вместо этого срезали цветы.

– Проклятье. – Марк бросил ножницы и взял упавшие герани.

За исключением кустика, который он случайно срезал, герани цвели великолепно, несмотря на необычно холодный сентябрь. Суджин не удивилась. Она знала Марка, сколько себя помнила, и никогда не видела, чтобы что-то живое погибло от его руки. Она думала, возможно, это из-за того, что он вырос, окруженный смертью, так что научился ей угождать и мог держать на расстоянии, идя на мелкие компромиссы.

– Не хотела тебя пугать, – сказала она. – Извини, жалко цветы.

Марк поднял взгляд, только сейчас заметив ее присутствие. Хотя он был высоким и гибким, его лицо еще оставалось по-детски щенячьим: карие глаза по-прежнему казались слишком большими. У него было то мальчишеское очарование, которое обезоруживало и его приятелей, и выпивающих во время отпуска мамаш, в особенности когда он улыбался так, как сейчас.

– Не переживай насчет этого. – Он встал, отряхнул землю с ладоней и протянул руку Суджин. Помог ей подняться, а когда убрал руку, у нее на ладони осталась влажная грязь, которую она вытерла, не стараясь этого скрыть.

– В чем дело? – спросил Марк, хотя, вероятно, уже понял. Раз в пару лет Суджин и Мираэ приходили к нему с обувной коробкой, в которой лежало что-то мертвое. Обычно крыса, иногда – птица. Малые создания превращались в пепел за двадцать минут, не больше. Она открыла коробку, а он потянулся, развернул салфетки и увидел внутри Милкис. Его лицо оставалось удивительно спокойным. Впрочем, Суджин и не ожидала, что его впечатлит мертвая крыса.

Марк помогал родителям вести бизнес с четырнадцати лет, занимался всем: от телефонных звонков до заказа гробиков для кошек. Но чаще всего он помогал с кремацией. Суджин догадывалась, что формально он работал незаконно, но взрослые смотрели на это сквозь пальцы, как смотрели на многие другие нарушения: подростки работали или садились за руль, не достигнув нужного возраста, они проносили ром в бутылках из-под минералки в городской кинотеатр или курили ночами на пляже, если погода позволяла.

– Понял. – Марк забрал коробку и открыл дверь. – Родителей нет, так что за счет заведения. – Если ему и казалось странным, что она кремирует своих крыс, а не закапывает в саду, как большинство владельцев, он об этом ничего не говорил. – Входи.

Внутри Суджин встретил знакомый запах лаванды и антисептика. Как обычно, камин радостно горел в углу, а на столе красовались свежесрезанные травы. Никто бы и не предположил, что эта странная комната с бледно-желтыми обоями – похоронное бюро для питомцев. Но выставленные на виду урны с надписями золочеными буквами вроде «ВСЕ ЛАПКИ ПОПАДАЮТ В РАЙ» и «ГАВ!» выдавали назначение этого места.

– Похожа на ту, что ты приносила пару лет назад, – сказал Марк, снова разглядывая Милкис. Красноватые полумесяцы ее полуприкрытых глаз затуманились. – И за пару лет до этого.

– Мне нравятся крысы-альбиносы, – пожала плечами Суджин.

– Дай угадаю. Эту ты тоже назвала Милкис?

Она сняла куртку и повесила у двери, а затем тяжело присела на плюшевое кресло в зоне ожидания.

– И следующую так назову.

– Генеалогическое древо? Типа «Здесь лежит Милкис Восьмая, она прожила жизнь, полную грызения брусков и поедания изысканного сыра»?

– Думаю, это уже Милкис Десятая.

– Верно… – сказал Марк. Нет, он даже не догадывался. – Так что, ты хочешь, чтобы я… ну… принес тебе прах? Будет совсем немного. Даже не горсточка. Но я могу положить в коробочку для кольца или еще куда.

– Нет, спасибо. Можешь пустить на удобрения.

– На самом деле кремированные останки не очень хороши для растений. Много кальция и соли, понимаешь? Из-за этого почва становится слишком… – Он заметил, как она смотрит на него с едва прикрытой скукой, и замолчал, закрыв рот и громко стукнув зубами. Суджин умела заставить людей вот так умолкнуть, прямо человек-многоточие.

Он откашлялся.

– Тогда я займусь этим, – сказал он, повернулся, чтобы уйти, но затем остановился. – Ты лучше подожди. Я принесу тебе пепел, хорошо? Делай с ним что хочешь.

Суджин подождала, пока Марк не скроется за дверью помещения для кремации, и поняла, что на этом все. Она сняла шарф. Она не рассчитывала задерживаться, но решила, что лучше подождать, чем рисковать, когда Марк Мун пойдет искать ее, держа в руках горсть крысиного праха. Он отличался особым упрямством в таких вопросах. Мираэ и Марк были в чем-то удивительно похожи. Суджин не понимала, почему не замечала этого в детстве, ведь они трое были друзьями не разлей вода.

Мираэ всегда настаивала, что надо посмотреть на кремацию Милкис. Их низкие голоса, приглушенные скрежетом печи, ее маленькие ладони, прижатые к стеклу смотрового окна.

«Почему нам нужно смотреть? — спрашивала Суджин. – Мы же вернем ее в полночь».

«Это все равно важно», — отвечала сестра.

Организатор похорон Мираэ упомянул, что некоторые семьи находят утешение, наблюдая за кремацией своих близких. Присутствие во время последнего физического перехода помогает некоторым исцелиться, пояснил он. Отец сказал, что хочет присутствовать при кремации, и рыдал, когда тело Мираэ отправилось в печь в непритязательном ящике. Суджин не плакала. Она стояла снаружи, глядя на покатые холмы, рассеченные лучами закатного солнца, и бесслезно всхлипывала. Вечерние птицы, похожие на яркие елочные игрушки, пели в кронах деревьев. Она ощущала, что ее ранит каждая прекрасная вещь, которую ее сестра никогда не увидит.

Организатор похорон не понимал одного: Суджин не хотела исцеляться. Если она не будет просыпаться каждое утро от того, что отсутствие сестры разрывает ее на части, это будет означать, что память о ней стирается. Суджин предпочитала исцелению боль.

Глава 2

Всего через