Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Ардашев сошёл на перрон и на секунду остановился: после русской студёной зимы климат Ниццы показался райским.

Носильщик донёс чемодан до биржи фиакров, и кучер первого в очерёдности экипажа принял багаж, закрепил его на задке и запрыгнул на козлы.

— Куда, месье? — осведомился возница.

— Отель «Сюисс», набережная Миди, — ответил Клим на французском.

— Хорошо, месье.

Карета вскоре выкатилась на знаменитую Английскую набережную. Взгляду Ардашева открылась вся её полуденная роскошь: величественная линия четырёх- и пятиэтажных зданий — белоснежные фасады роскошных отелей и частных вилл, украшенные лепниной, коваными решётками балконов и полосатыми маркизами над окнами. За зеркальными стёклами виднелись интерьеры дорогих магазинов и ресторанов, чьи террасы уже выставили на улицу. Под высокими кронами пальм неторопливо катился вагончик конки, а изящные фиакры, позвякивая бубенцами, обгоняли его с двух сторон. По широкому проспекту фланировала праздная, уверенная в себе публика: дамы в светлых весенних туалетах под ажурными парасолями, господа в котелках, лениво постукивающие тростями по камню, и гувернантки, строго следующие за своими смеющимися воспитанниками.

Фиакр, миновав оживлённую часть променада, свернул к восточной оконечности и остановился у отеля «Сюисс», примостившегося на самом скалистом уступе, откуда залив Ангелов открывался как на ладони. Возница соскочил с козел, сноровисто отвязал от запятков чемодан Ардашева — из тёмной воловьей кожи, со сверкающими латунными замками знаменитой парижской фирмы «Луи Вюиттон» — и передал подоспевшему служащему в тёмно-зелёной ливрее. Лакей тотчас распахнул перед гостем двери, и будущий постоялец шагнул в прохладу просторного холла, отделанного светлым мрамором.

— Ардашев, — коротко представился он у стойки, предъявляя паспорт. — Для меня забронирована комната.

— Какого числа?

— На днях…

— Хорошо, месье. Одну секунду, я проверю.

Портье открыл книгу бронирования номеров и почти сразу нашёл нужную фамилию.

— Да, вы совершенно правы. Сколько дней планируете находиться у нас?

— Как понравится, но пока готов оплатить за неделю.

— Хорошо. В отеле завтрак и ужин — табльдот[11]. Сутки — двадцать франков.

— Прекрасно, — проговорил Клим.

Он достал бумажник и отсчитал сто сорок франков, выложив на полированное дерево конторки хрустящую синюю сотню и два увесистых золотых наполеондора. Портье услужливо выдал ключ, и спустя минуту носильщик доставил багаж Ардашева в номер. Получив щедрые чаевые, лакей удалился.

Жильё оказалось просторным и светлым: высокая кровать под белоснежным покрывалом, письменный стол из ореха и пара кресел. Но всё внимание приковывало высокое, почти до пола, распахнутое французское окно. Оттуда доносился шум прибоя и тянуло свежестью.

Клим быстро разобрал чемодан, и вещи перекочевали в платяной шкаф. Приведя себя в порядок, дипломат решил, что не мешает полюбоваться ослепительной лазурью залива.

Он закрыл номер и вышел на террасу, где собралась респектабельная публика. Ардашев слегка поклонился отдыхающим и, выбрав свободный столик, заказал чашку кофе. Выкурив папиросу, он перевёл карманные часы на местное время и огляделся. С ним соседствовала весьма примечательная пара: пожилой господин в пенсне с седыми усами и бородкой клинышком. Рядом с ним — молодая дама лет двадцати. Клим не мог не отметить её строгую, интеллигентную красоту. Безупречный крой её светлого платья говорил о последней парижской моде, но во всей её сдержанной манере не было и тени курортного кокетства. Она держалась с простым достоинством, и эта внешняя строгость лишь подчёркивала очарование её серых глаз, наполненных той редкой русской глубиной, в которой читались и ум, и характер, и затаённая печаль.

Внезапный порыв ветра, налетевший с моря, сбросил со стола её лёгкий шёлковый шарф, и он упал прямо к ногам Ардашева. Клим тотчас подобрал его.

— Позвольте, мадемуазель, — сказал он по-французски, протягивая ей лёгкую ткань.

Девушка подняла на него слегка удивлённый взгляд.

— Спасибо, месье, — ответила она с безупречным парижским произношением, но в голосе её слышались русские нотки.

Её спутник с интересом взглянул на Ардашева.

— Благодарю вас, сударь, — сказал он уже по-русски. — Альберт Карлович Ленц. А это моя дочь Вероника.

— Клим Пантелеевич Ардашев, — представился Клим, слегка поклонившись. — Приехал из Петербурга.

При упоминании столицы лица отца и дочери оживились.

— Выходит, земляки. Какая приятная неожиданность, — улыбнулся старик. — Мы здесь проводим зиму. Врачи настоятельно рекомендовали Веронике этот климат.

Барышня лишь сдержанно кивнула.

— Профессор Ленц? — переспросил Ардашев, и в его памяти тотчас всплыло имя светила психиатрии, к которому обращались за консультациями самые влиятельные люди столицы. — Невероятно. Читал ваши статьи в «Медицинском вестнике». Для меня большая честь познакомиться с вами.

— Право, не стоит уделять мне столько внимания, — вежливо остановил его Альберт Карлович. — Здесь я не профессор, а лишь отец, оберегающий своё единственное сокровище. Вы позволите пригласить вас за наш столик? Разговор с соотечественником — редкое удовольствие.

— Благодарю вас, — произнёс Ардашев, усаживаясь напротив Вероники. — Поразительный контраст с Петербургом. Там привыкаешь к полутонам, а здесь всё такое яркое, броское, кричащее.

Профессор снял пенсне и задумчиво протёр стёкла.

— Броское… Пожалуй. Эта вечная игра солнца и воды, эта внешняя лёгкость бытия усыпляют бдительность. Заставляет думать, что всё так же просто и ясно, как этот вид на море. А это опасное заблуждение.

Вероника, до этого молча смотревшая вдаль, тихо добавила:

— Здесь просто не принято смотреть себе под ноги.

Ардашев по-новому взглянул на неё. В нескольких простых словах она сформулировала то, что он сам лишь смутно ощущал, — сознательное бегство этого блестящего общества от всего тёмного и сложного. Какая точность и глубина для столь юного создания.

— Вы очень наблюдательны, Вероника Альбертовна.

— Моя дочь слишком много читает, — с тёплой усмешкой заметил Ленц, надевая пенсне. — Но позвольте узнать, Клим Пантелеевич, чем вы занимаетесь в Петербурге? Если, конечно, это не секрет.

— Я служу в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. Переводчик восточных языков. Персидский, турецкий, арабский…

Лицо профессора выразило живой интерес.

— Вот как? Невероятно увлекательная профессия! Должно быть, требует колоссального терпения и совершенно особого склада ума. Вы прибыли сюда на отдых?

— Да. После долгой зимы начальство любезно предоставило мне отпуск. Решил прописать себе немного солнца.

Ленц усмехнулся и, проведя рукой в сторону моря, заметил:

— Прописать себе немного солнца… Вы, Клим Пантелеевич, пошли по стопам доброй половины аристократов Петербурга. Я иногда ловлю себя на мысли, что мы не покинули пределов империи, а лишь переехали в её самую южную и солнечную губернию.

— Признаться, я и сам не ожидал услышать столько русской речи на набережной, — вежливо согласился Ардашев.

— О, это началось задолго до нас с вами, — с удовольствием продолжил старик. — Ещё покойная вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, супруга Николая Павловича, открыла для света это место. Приехала сюда лечить слабое здоровье и положила начало. За