Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски

Я ничего не ответил. За окном птица слетела с дерева, которое мама посадила двадцать лет назад, когда отец погиб при взрыве на химзаводе в Локсбурге, я был еще маленький. «Я поливала это дерево своими слезами», – говорила мама, и долгое время я ей верил, но однажды сказал: «Думаю, это неправда. В слезах мало влаги, ими дерево не польешь». И мама сказала: «Милый. Не думала, что ты воспримешь это буквально. Это ведь поговорка. Но иногда мне кажется, что так оно и было. Понимаешь меня?» Я не понимал и честно сказал «нет», на что она слегка улыбнулась и сказала: «Ну и ладно. Надеюсь, никогда не поймешь».

– Надо поговорить, – сказал Грег, и это означало, что говорить будет он, а я должен буду молча слушать.

Он поднялся с кровати. Я все еще смотрел в окно. Окно моей комнаты выходило на задний двор, и на траве лежали окурки, четыре – это гости выходили на улицу покурить. Это были не мамины окурки. Она всегда складывала их в жестянку из-под кофе, выкурив сигарету под завязку, пока не начинал гореть фильтр. Потом смотрела на окурок, в котором уже не оставалось табака, и говорила: «Хорош до последней капли!»[1] и гоготала. Кто-то назвал бы это смехом, но это был гогот. Мне нравится это слово, «гогот». Увы, услышать, как она гогочет, мне уже не придется.

– Ты помнишь, – начал Грег, – наш разговор пару лет назад? Когда ты, я и мама сели поговорить о том, что будет, когда она умрет?

Я помню этот разговор. Мама тогда выздоровела после пневмонии и сказала, что нужно уладить кое-какие дела на тот случай, если она снова заболеет и уйдет из жизни. Я сидел за кухонным столом, а мама и Грег разговаривали. Мама сказала, что Грег должен продать дом и оставить деньги себе, но часть денег надо пустить на то, чтобы куда-то пристроить меня. «Поговори с миссис Солтер насчет ее меблированных комнат, – сказала мама Грегу. – Она любит Рида и с радостью сдаст ему комнату». Грег кивнул и сказал маме, что это хороший план. Он будет заглядывать ко мне каждый день и проверять, как у меня дела. Мама согласилась и заключила: «Значит, решено».

Но, судя по всему, после смерти мамы у Грега возник другой план.

– Я обещал маме, что позабочусь о тебе, так и собирался поступить. Но тогда все было по-другому. А сейчас все изменилось, верно?

Я промолчал, хотя думал сказать ему, что все постоянно меняется, будь то через два года или две миллисекунды. Это доказано наукой.

– Тогда я думал снять для тебя комнату у миссис Солтер, чтобы она за тобой приглядывала, а я бы заходил раз в день.

– Ты это и обещал маме.

– Знаю. Но миссис Солтер переезжает и продает дом. Она собирается переехать к сыну в Шамокин. К тому же, когда мы об этом говорили, я был женат на Мэгги.

– Ты и сейчас женат на Мэгги.

– Она уехала в прошлом году, с тех пор я ее не видел.

– Почему она уехала в прошлом году?

– Такие вопросы задавать невежливо.

– Ты как-то сказал, что мы можем спрашивать друг друга обо всем.

– Почти обо всем.

– Так бы и сказал: Рид, мы можем спрашивать друг друга почти обо всем.

– Не надо учить меня, как говорить.

«Наверное, надо», – уже хотел сказать я, но решил, что он только разозлится, и смолчал.

– Короче, Мэгги здесь больше нет, а у меня дел по горло: малыш Джимми, работа. А теперь нет и мамы. Так что… не знаю, что делать, Рид. Думаю, что…

Весь этот разговор заставлял меня сильно нервничать, я даже стал затыкать пальцами уши и раскачиваться взад-вперед. Но потом перестал и положил руки на колени: вспомнил слова мисс Барбары, школьного психолога, сказанные два года назад, когда я был старшеклассником. Она сказала, что, если сильно нервничаешь, надо постараться вести себя так, будто не нервничаешь, и прикинуть, как можно изменить положение к лучшему. И я сказал Грегу:

– Я могу жить здесь. Когда мама уезжала, я часто оставался один.

– Не можешь. Этот дом разваливается. На него уходит куча денег…

– Я зарабатываю деньги.

– Ты упаковщик в супермаркете, Рид.

– Могу найти еще одну работу.

– Не можешь. Программа, которая оплачивает твою работу, покрывает только двадцать часов в неделю.

Я ничего не ответил.

– Есть… – Он начал говорить, но остановился, и я понял, что не хочу это слышать, поэтому снова зажал пальцами уши. Я слышал, как Грег говорит, и стал раскачиваться взад-вперед и напевать, чтобы ничего не слышать.

В детстве Грег никогда меня не дразнил. Просто не замечал меня и часто делал вид, будто не знает, кто я такой. Будто мы не были родными братьями. Однажды я шел по Карлайл-стрит и подошел к углу. Грег ехал в машине с девушкой, и они остановились на светофоре, прямо рядом со мной. Я сказал: «Привет, Грег» и поднял руку. Но он продолжал смотреть прямо перед собой, ждал, когда зажжется зеленый свет. Сигнал поменялся, и он тут же уехал. Девушка посмотрела на него, потом на меня и, похоже, удивилась, почему он не поздоровался со мной в ответ.

Услышав, что в комнате тихо, я вынул пальцы из ушей.

– Ты должен слушать, – сказал Грег через некоторое время. – Есть одно место в Питтсбурге. Оно для тех, у кого отклонения. Я нашел в интернете. Покажу тебе. По-моему, это отличный…

Я снова засунул пальцы в уши. Слово «Питтсбург» резануло по ушам. Мама однажды взяла меня туда, и я этот город возненавидел, все эти машины, гудки и…

Грег взял меня за локоть и потянул. Палец выскочил из уха.

– Слушай меня! – крикнул он.

– А-а-а-а-а! – взвыл я в ответ. Потом снова: – А-а-а-а-а!

Грег встал, и я перестал кричать. Потом успокоился и сказал «извини», мне и правда хотелось извиниться. Не люблю кричать. Но я все равно был расстроен. Поэтому, чтобы не кричать, я надавил на глубокий порез на предплечье, который получил несколько дней назад. Боль помогла отвлечься от мыслей о Питтсбурге.

Потом кое-что пришло мне в голову.

– Я могу жить с тобой, – сказал я Грегу. И добавил: – Пожалуйста.

– Как с тобой разговаривать, Рид? Ты кричишь и…

– Я не буду кричать. И могу жить с тобой.

Он помолчал немного.

– Не знаю, – сказал он, и когда он так говорит, он обычно и правда не знает. Вот такой он честный. Прежде чем принять решение, любит все обдумать. Иногда на это уходит много времени.