Развелась, открыла, отравила (почти) - Зоя Берг

Стук в дверь. За стеклом — Зинаида Петровна. В руках судочек, на лице — выражение человека, у которого есть новости и который физически не способен держать их при себе дольше пяти минут.

Открываю.

— Верочка, — говорит она, уже входя, — я принесла пирожки.

Обвожу взглядом прилавки, заполненные выпечкой.

— Это пирожки с мясом! — победная улыбка. — Нельзя одним сахаром питаться! Садись и ешь!

Сажусь. Потому что с Зинаидой Петровной не спорят — это я усвоила еще в детстве, когда она была соседкой через забор и кормила меня такими же пирожками после школы.

Сосновец — маленький город. Здесь все всегда были соседями через забор.

— Зинаида Петровна, — беру пирожок. — Тот мужчина, что стоял у витрины утром. Вы знаете, кто это?

Она усаживается напротив с видом человека, который именно этого вопроса и ждал.

— Дорин, — говорит. — Константин Дорин. Москвич. Снял коттедж у Петраковых на месяц.

— Зачем?

— А вот это доподлинно неизвестно! — делает многозначительную паузу, которая означает, что сейчас последует главное. — Но говорят, его интересует земля.

— Какая земля?

— Никанор Степаныч из мэрии, — наклоняется, понижает голос, — Сказал Гале из аптеки, а Галя сказала мне, что этот Дорин хочет снести старые здания на центральной улице и построить что-то современное.

Я смотрю в окно. «Сахарный изъян» стоит на центральной улице. Угловое здание, 1954 года постройки. Наверху квартиры, в том числе моя, снизу — кондитерская, над входом лепнина, которую я очень люблю.

— Ясно, — говорю.

— Ты не расстраивайся раньше времени, — Зинаида Петровна похлопывает меня по руке. — У вас здание на учете как исторически значимое. Просто так не снесут.

— Угу.

— Верочка!

— Я не расстраиваюсь, — говорю. — Я думаю.

Она смотрит на меня. Потом — на закрытый ноутбук. Потом снова на меня.

— Ешь пирожок, — говорит.

Ем пирожок.

Стук в дверь — на этот раз другой. Не Зинаидин деликатный стук, а такой, которым стучат люди, уверенные в своем праве стучать.

За стеклом — Людмила Степановна Сорокина. В нарядном летнем костюме, с прической. И с коробкой в руках.

«Только не это».

Зинаида Петровна и Сорокина не любят друг друга давным-давно. Причину никто уже не помнит, но это никого не смущает.

Открываю дверь.

— Верочка, — говорит Сорокина. Голос сочувствующий. Глаза — нет. — Закрыли тебя да? Ну ничего-ничего. Я тебе тут принесла свеженького, — протягивает коробку: фирменная, розовая с золотым бантом. — Подумала: пусть у девочки будет что-нибудь к чаю…

— Спасибо, Людмила Степановна, — беру коробку.

— Не за что, — смотрит через мое плечо — видит Зинаиду Петровну, кивает с вежливостью арктической температуры. — Зинаида.

— Людмила, — отвечает Зинаида Петровна с такой же теплотой.

— Ну, я не буду мешать, — Сорокина улыбается мне — широко, долго. — Выздоравливай, Верочка. В смысле… ну, ты понимаешь.

Киваю, закрываю дверь. Иду к столу, ставлю коробку, открываю крышку. Внутри — эклеры. Красивые, ровные, с шоколадной глазурью. Смотрю на эклеры. Смотрю на Мусса. Мусс подходит, нюхает коробку. Смотрит на меня. Разворачивается и уходит за прилавок.

— Именно, — говорю я.

Зинаида Петровна деликатно молчит.

— Это же глупо…, - начинаю я.

— Конечно глупо.

— Но Мусс даже лизнуть не попытался.

— Мусс умный кот.

— А если… это она?

Зинаида Петровна поднимает палец вверх.

В кармане вибрирует телефон — Маша. Не звонок, ссылка на видео-пост в соцсети. Я нажимаю.

На экране — Маша крупным планом, за спиной угадывается улица перед «Причалом».

— Всем привет, — говорит она заговорщицким шепотом, — я Маша, и я веду собственное расследование, потому что мой работодатель невиновен. Я там была и все видела, и вам сейчас все расскажу...

Под видео — четыре тысячи просмотров. Комментарии: «Девочка, удачи», «Сосновец?? Я там была», «Ждем следующую серию», «А торты там вкусные?».

Я смотрю на экран. Потом — в потолок.

— Зинаида Петровна, — говорю.

— Да, Верочка?

— Как вы думаете — за самодеятельность сотрудника несет ответственность работодатель?

Зинаида Петровна смотрит на мой телефон. Читает комментарии. Поднимает взгляд.

— Верочка, — говорит она. — У нее уже четыре тысячи просмотров.

— Я вижу.

— К завтрему будет десять. Мы тебя отстоим!

— Зинаида Петровна…

— Ешь пирожок, — говорит она.

Глава 4. Двадцатилетние эклеры

Идея идти к Сорокиной и прижать ее к стенке принадлежит Зинаиде Петровне.

Разумеется.

— Верочка, — говорит она на следующее утро, входя без стука с пакетом сдобы, — собирайся.

— Куда?

— Пойдем в «Сладкий уголок». Она у нас не отвертится!

— Но…

— Никаких «но», — перебивает. — Надо печь булки сразу, пока клейковина не застыла! Я знаю о чем говорю.

— Ладно, — вздыхаю. — Идем.

— Я с вами! — Маша возникает из подсобки, где она переставляла банки с вареньем «для порядка». — Мне нужен материал.

— Никакого материала! — отрезаю.

— Но у меня уже одиннадцать тысяч просмотров! — достает телефон, тыкает в меня. — Подписчики на ваше стороне! Вы читали комментарии?

— Читала, — опускаю глаза, — «Какой ужас, бедная кондитерша»…

— Ну это они так сочувствуют.

— Я поняла.

Маша убирает телефон. Смотрит на меня с выражением человека, у которого возникла «гениальная идея».

«Господи».

— Вера Андреевна, — шепчет. — Мы же все втроем можем…

— Мы?

— Ну да. Вы, я, Зинаида Петровна. Она знает всех, вы умеете считать варианты — вы сами так сказали следователю, я слышала через дверь — а я...

— Ты слышала через дверь?

— Я случайно стояла рядом! Ну и вот… вы, Зинаида Петровна и я… как фиксатор!

— Кто?

— Ну тот кто все фиксирует.

— Документалист?

— Ага.

Я смотрю на Зинаиду. В ее глаза нехороший блеск.

«Господи боже мой…».

— Маша, — говорю я. — Это не сериал.

— Конечно нет, — соглашается она. — Это круче! Трукрайм!

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю на Мусса. Мусс смотрит на Машу с умеренным интересом — примерно как на нового покупателя с непредсказуемым поведением.

— Маша, — говорю снова. — Если ты снимаешь подозреваемых и выкладываешь в интернет — это называется не «документальность», это называется «проблемы с законом».

— Я не буду снимать подозреваемых, — говорит она. — Я буду снимать процесс. Атмосферу. Городскую среду.

— Городскую среду?

— Ну… и иногда подозреваемых. Но со спины!

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Ищу поддержки. Ага. Щас…

— Вперед, мои Агаты Кристи! — ноль поддержки, один энтузиазм. — Зададим этой старой перечнице жару!

— Ура, — вопит Маша.

— Вперед, — мямлю я и делаю шаг за ними…

«Сладкий уголок» находится через улицу.

Звякаем колокольчиком над дверью. Сорокина стоит за прилавком — в переднике с вышитыми розочками, с кондитерским мешком в руке. Видит нас. Выражение лица за полсекунды меняется от «добро пожаловать» до «надо же кого принесло».

— Верочка. Зинаида. И... девочка.

— Маша, — говорит Маша.

— Да, — соглашается Сорокина, не запоминая.

— Людмила Степановна, — киваю. — Можно поговорить?