Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– В Бога все-таки верите?

– В Бога – ни-ни, в госпожу удачу – верю. А еще в то, что у отца Михаила с ней есть договор, какой был у Фауста с чертом. Вот ему и везет. Умудряется рук не запачкать. Даже в те времена при царизме к хозяйственной части монастыря не имел никакого касательства.

– Впервые вижу святое лицо, которое бы хозяйственной части не касалось.

– В те еще года, при царизме, митрополит нашей епархии совсем прихожанами не занимался, вот он большей части хозяйственником и был, потонул в бюрократических делах. А без святых проповедей не будет дохода с прихожан, так ведь? Нужен был каноник, который бы за него службы отправлял. Отец Михаил стал ему викарным архиереем. От всех хозяйственных и административных дел был освобожден и занимался паствой. Вот и снискал любовь.

С его лица по сей день не сходит такая прям святость, такая одухотворенность, что только ради того, чтобы на него глянуть, народ стекается со всех окружных городов, деревень и сел. Сейчас реже, но в Рождество – не протолкнуться, даже комсомольцев теснят. Сейчас не зазорно всякого дьякона и ругнуть, если пристанет со своими списками, а перед этим все охают да ахают. Тьфу! А как он говорит сладко, заслушаешься и счет времени потеряешь. Прихожан в былые времена так много здесь было! – я еще в школе прапорщиков учился, видел его юную просветленную морду, вечно мелькающую у храма, который насилу вмещал все число явившихся послушать сладкоречивого монашка. Настоящий серый кардинал. А живет, говорю, по-прежнему в монастыре, в самой скромной келье, иконописью занимается. Своды куполов в городском храме расписал в прошлом годе фресками, чтобы стены голыми не казались. За его иконками весь честной народ гоняется.

– А что случилось с бумажной фабрикой? – спросил Константин Федорович.

– Стоит в запустении. С тех пор, как помер отец покойного, никому до нее нет дела. Сестра Кошелева поднять такое предприятие самостоятельно не смогла. Служащие стали покидать свои рабочие места еще до войны. А фабрика была воистину богатой, нужен ей хороший капитал на восстановление, но где его возьмешь? Такие агрегаты в ней установили, отлитые и собранные на иностранных заводах. Сейчас все это стоит – пылью покрывается, на дне водонапорной башни до первого уровня вырос холм из мусора всякого, поросший полынью. Эту башню тоже не достроили, для нее водяную турбину собирались приобрести, не успели. А при Кошелевых, говорят, на сто тысяч рублей продукции в сто тысяч пудов фабрика выпускала! Двести человек рабочих! Кошелев носил звание личного почетного гражданина. Но мало-помалу лечение в Европах высасывало из него все средства. Фабрика загнулась задолго до смены власти, поэтому никто ею заниматься и не хочет. Черт знает, может, отец Михаил на нее глаз и положил, надо это проверить. Жаль, что пришлось Кошелеву обанкротиться, растратившись на такую ерунду. Болезнь сына, конечно, редкая, но уж больно надуманная.

– Нет, вы ошибаетесь, – возразил Грених. – Нарколепсия давно признана довольно тяжелой патологией. Кошелев сильно страдал, в чем вчера я убедился лично, два часа слушая его страшную, достойную какого-нибудь мистического романа, исповедь. Он не мог спать, уже сходить с ума начинал с утомления, постоянно думал, что очнется в могиле.

– Вы полагаете? – в наивном удивлении милиционер вскинул бровь. – Это же прямо как у Гоголя получается.

– Во времена Николая Васильевича как раз и была распространена мода на боязнь быть погребенным заживо, – стал объяснять профессор. – Он сам просил в своем завещании «не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения».

– Да что вы? – Плясовских снял фуражку, почесав лысину. – Так прям в завещании написал? И что, у Кошелева такая же болезнь? Это какой-то синдром Гоголя получается. Он же книжку об этом написал!

– Человеческая физиология будет еще долго подкидывать ученому миру запутанные, порой кажущиеся неразрешимыми, задачи. Нарколепсия уже зарекомендовала себя таковой. А что Зимин?

– Что Зимин… Зимин окончил курс лингвистики, тащит на плечах нашу единственную газету, тихий, занятый.

– Мне показалось, что Карл Эдуардович и Дмитрий Глебович – два закадычных друга. И дружба эта из тех, в которой стираются всякие границы приличий. Они довольно грубо вчера шутили друг над другом. Вместе учились?

– Да, на одном курсе. Только Кошелева учеба перемежалась его частыми поездками за границу, кажется, он так и не получил диплома, надолго там застряв, а Зимин – молодец, трудяга, работал, как проклятый, даже в вакации. То секретарем устроится, то в канцелярию, а потом и в газету пошел, теперь он ответственный секретарь у нас… Что ж, Константин Федорович, мне направо, к дому Маричевых, надеюсь председателя застать… Пусть решает уж сам, что с покойным делать, как-никак зять его. А вам – прямо. Двигайтесь мимо бывшей гимназии, потом парком.

Они разошлись.

Едва Грених сделал с десяток шагов, дошел до угла каменного здания гимназии с чернеющими пустыми окнами, в которых большая часть была разбита и заколочена досками, спустился на тротуар, как вновь откуда ни возьмись выскочила из кустов, окутанных серой дымкой сумерек, Майка.

Проглотив испуг, Константин Федорович остановился, покачал головой и двинулся дальше. Девочка побежала перед ним вприпрыжку, двигаясь задом-наперед.

– Ну что решили, хоронить покойника? – спросила она, смешно подпрыгивая.

– Да, – нехотя ответил Грених, не сбавляя шага.

– А коль поднимется?

– Не поднимется.

– Это еще посмотрим, – недоверчиво качнула она черноволосой головой. А потом избоченилась и выдала: – А я тоже была в покойницкой.

– Что, тот становой водил? – Константин Федорович изо всех сил старался говорить с внутренним спокойствием и внешней степенностью, но порой выходило так, будто он огрызается.

– Никакой он не становой! Мой дядька – ми-ли-ци-о-нер! – гневно взметнула рукой Майка, каким-то совершенно коммунистическим жестом, продолжая одновременно подскакивать то на одной ноге, то на другой. – Я про здешнюю покойницкую говорю. Видела, как ты, папка, труп переворачивал и в рот ему заглядывал. Покойнику надо голову вскрывать, живот резать. Почему не стал этого делать?

Грених проглотил подкатившее к горлу негодование с дурнотой пополам и невольно ускорил шаг.

– А тебе не говорили, что детям в покойницкой делать нечего? Можно отравиться трупными испарениями. И зрелище это не для глаз девочки десяти лет.

– Почему?

– Потому, – резко бросил Грених, осознавая, что не имеет права так отвечать, но в то же время не нашел нужных слов, чтобы добавить что-то более емкое и познавательное. Злился на себя, а злость сорвал на ребенке. Нет, ей нужно скорее в школу.

– А отравления мне нечего бояться. – Майка сделала ловкий пирует и зашагала с отцом