Искатель, 2008 № 01 - Журнал «Искатель»

— Нет… Не знаю. Я люблю ее.

— Конечно. Как брат.

— Это другое… Не могу объяснить. И еще. Когда я получу то, что оставил мне отец, то брошу эту проклятую работу и… нет, я не скажу тебе, что буду делать, а то ведь ты… Но теперь я поступлю так, как хочу я, а не так, какхо-чешь ты. С этим покончено.

— Да? — холодно произнесла Селия, отступив на шаг. — Я никогда не допускала, чтобы ты делал глупости.

— Как ты сможешь мне это запретить? — насмешливо сказал Михаэль.

Селия открыла дверь в дом и остановилась на пороге. В холле слабо горели лампы под потолком, и Михаэль видел силуэт матери, казавшийся значительно выше, чем был на самом деле. «Будто призрак», — подумал он и вздрогнул от неожиданного ощущения неотвратимости чего-то темного и страшного, что непременно наступит завтра, если он… что?

— Очень просто, — сказала Селия. — Я не подпишу бумагу. Ты не получишь ни машин, ни самолета. Не сможешь их продать.

— Ты откажешься от двух миллионов? — изумленно спросил Михаэль. — Ты откажешься от денег, о которых мечтала все годы? Только для того, чтобы не позволить мне…

— Конечно. — Призрак в дверях медленно наклонил голову, подтверждая сказанное. — Твое будущее для меня важнее всего, неужели ты этого еще не понял?

Она медленно закрыла дверь, и Михаэль остался стоять в темноте веранды. Свет в верхнем окне уже погас; луна, хотя и поднялась выше, скрылась в тяжелых облаках, пришедших с запада; Михаэлю показалось, что со стороны реки к дому медленно двигаются серые тени, похожие на привидений, размахивающих руками и раскачивающихся в такт неслышимой мелодии. «Туман», — подумал он, но не был в этом уверен. В этом доме, где жил отец, в этом саду, где он ездил по дорожкам в своей коляске, могло случиться все, и призраки из мира, с которым отец был накоротке, вполне могли явиться, чтобы почтить его память… или призвать к себе… или еще что-то могло прийти в их призрачные головы…

Вместо того чтобы открыть дверь и отгородиться от тумана каменной стеной, Михаэль неожиданно для себя подтянулся к подоконнику — кажется, это было окно библиотеки, внутри было темно, черный глаз дома рассматривал Михаэля с равнодушным любопытством, а потом он ухватился за выступ карниза, поставил ногу на выбоину, которую даже и не заметил, но ощутил интуитивно, он сейчас вообще ни о чем не думал, и то, что происходило, происходило будто не с ним, а с другим человеком, знавшим наперед то, что нельзя предугадать, используя разум. Михаэль был уверен, что не сорвется, знал, что Ребекка не спит и ждет его — она оставила открытой дверь в коридор, но закрыла окно, и он, твердо встав на довольно широкий карниз, постучал в стекло.

Окно распахнулось, как ему показалось, даже раньше, чем он коснулся стекла костяшками пальцев. Что-то происходило со временем, следствия опережали причины, и в спальне Ребекки он оказался прежде, чем ухватился обеими руками за подоконник.

— Прости, — сказал он.

Ребекка притянула его голову к себе и поцеловала в губы.

— Прости, — повторил он, наверно, мысленно, потому что, как говорилось в восточных притчах, которые Михаэль любил читать в детстве, «уста его были запечатаны поцелуем». — Я только хотел сказать, что люблю тебя.

— И я тебя люблю, — сказала Ребекка или, наверно, подумала, а Михаэль, не услышав, понял, почувствовал, ладони его лежали у Ребекки на затылке, и, возможно, мысли перетекали через них и через руки попадали в мозг, звуки ведь лучше распространяются в твердых телах, чем по воздуху, так, может, и с мыслями то же самое, и нужно крепко обнять друг друга, чтобы слушать…

— Ты моя сестра, — подумал он. — Мы не можем…

— Не можем — что? — подумала Ребекка. — Отец хотел, чтобы мы…

— Он не мог…

— Мы его еще не понимаем, Михаэль. Он знал, что делал и что хотел сделать с нами, а мы еще не понимаем, но он точно хотел, чтобы мы были вместе, ты и я…

— Откуда ты…

— Я знаю. Я чувствую.

— Я люблю тебя…

— Да… Да…

— Мать, — сказал Михаэль — на этот раз не мысленно, а вслух, лицо Ребекки было так близко, что он не видел его, все расплывалось перед глазами, будто туман из сада проник в комнату через распахнутое окно, — мать решила не подписывать бумагу, и мы с тобой не сможем…

— Она откажется от двух миллионов? — удивилась Ребекка.

— Она сказала, что мое будущее ей важнее денег, а она считает, что…

— Я знаю, что она считает, — перебила Ребекка, — об этом несложно догадаться. Но от денег она не откажется. Послушай, Михаэль, ты до сих пор веришь каждому слову своей матери?

— Она всегда делала то, что говорила, — пробормотал Михаэль.

— Ты сказал ей, что…

— Я проговорился, — виновато произнес Михаэль. — Случайно. Понимаешь, я так привык все ей рассказывать…

— Зачем?

— Не знаю. Как-то это получается… само. Были у меня только две тайны, которые я… Сегодня я и это ей выболтал. Не знаю почему.

— Я знаю, — сказала Ребекка. — Потому что ты порвал с прошлым. И то, что с тобой случилось в прошлом, там должно было и остаться.

— Не понимаю…

— Неважно. Если Селия откажется подписать бумагу…

— Да, что мы сможем сделать?

— Папа убедит ее не делать глупостей.

— Папа? Что ты хочешь сказать?

— Я так чувствую. Чувствую, и все. Ты не поймешь, я и сама не очень… Давай помолчим. И об этом, и обо всем.

— Хорошо, — сказал он.

И они молчали. Мысленный разговор продолжался, но нет никакой возможности связно изложить его на бумаге, потому что одновременно звучали тысячи слов, в том числе и таких, какие не существуют ни в одном языке, это и не слова были, а понятия, и не понятия даже, а целые миры, вмещавшиеся в интервал между вдохом и выдохом.

Туман, заполнивший комнату, то концентрировался, принимая форму человека с большой головой и длинными руками, цеплявшимися за стены и мебель, то растекался по стенам и полу, а на потолке в это время вспыхивали бледные искорки, быстро перемещавшиеся с места на место. Туман играл пространством, и Михаэлю казалось, что комната сжимается, стены начинают давить на плечи, а потом туман сыграл какую-то штуку со временем, и сразу наступило утро, солнце вспрыгнуло на подоконник и гневно хлестнуло лучами по глазам, Михаэль проснулся мгновенно, а Ребекка — минутой позже, она никак не могла выплыть из сна, который только что помнила, но уже забыла.

— Не вставай, —