Капитан Мозарин и другие. До и после дела № 306 - Матвей Давидович Ройзман

Я попросил у мастера разрешения сфотографировать для газеты мастерскую, подсобную комнату и его самого за работой. Он молча кивнул головой и вышел из подсобки в мастерскую, чтобы поискать статью на своем рабочем столе.

Воспользовавшись моментом, я вынул лупу и осмотрел замок несгораемого шкафа. Над замком я заметил короткие, глубокие царапины и следы свежего красного лака. Убедившись, что старик полностью поглощен своими бумагами, я сдвинул круглую металлическую крышечку, закрывающую отверстие замка, – она туго ходила.

С помощью лампочки-блиц я сфотографировал крупным планом замок несгораемого шкафа. Потом с разных точек снял подсобную комнату и вышел в мастерскую сфотографировать сидящего за столом мастера.

Значит, глубокие царапины вокруг замка и попытка замазать их – не досужая выдумка старика! Но мне казалась наивной попытка вскрыть несгораемый шкаф каким-то допотопным инструментом. Взломщики, или, как их называют, «медвежатники», действуют куда хитроумнее: еще в царское время известный в уголовном мире Паршин вскрывал несгораемые шкафы, как коробки шпрот, набором особых инструментов. Его считают последним «медвежатником». И в самом деле, после нэпа эта воровская «специальность» у нас почти исчезла: советские люди хранят деньги в сберегательных кассах, а государственные ценности в банках надежно стерегут военизированная охрана и система специальной сигнализации.

– Хоть зарежь, не найду! – воскликнул мастер, прерывая мои размышления. – Недавно я давал статью Савватееву… – Вдруг он хлопнул себя рукой по лбу: – Дубовая башка! Да ведь я спрятал ее в зеленую папку! – и быстро пошел в подсобную комнату.

Я услыхал звяканье ключей, звук открываемой дверцы несгораемого шкафа и снова шелест раскрываемых газет, пришепетывание…

Широко распахнулась входная дверь, и в мастерскую вошла невестка мастера, Люба, с обеденными судками в руке. Розовая, со слегка заиндевевшими бровями, в светло-серой мерлушковой шапочке, она поздоровалась со мной и спросила, где Андрей Яковлевич. Мы вошли в подсобную комнату; старик сидел на диванчике, откинувшись на его спинку и закрыв глаза.

– Вам плохо? – встревожилась Люба.

– Нет! – ответил он, медленно раскрывая глаза. – Устал.

– Может быть, отвезти вас домой?

– Не надо, Любаша, – сказал мастер. – Сейчас пройдет. Я ведь за весь день выпил только стакан чаю с бубликом.

– Как же вы так? Помните, доктор говорил: вам надо есть понемногу, но часто. А вы?

– Работа, Любаша, работа!

– Вы всегда отвечаете одно и то же. Ну куда это годится?! – воскликнула она. – Я привезла обед… А где Михаил?

– У него оркестр репетирует с гастролером. – Старик достал из судка пирожок с мясом и с аппетитом принялся за него. – Я сейчас, Любаша… Еще немного посижу…

Мы вышли в мастерскую. Люба шепотом объяснила, что работа над новой скрипкой к конкурсу совсем извела старика. Андрей Яковлевич стал себя плохо чувствовать, участились приступы стенокардии. Я хотел было уйти, но Люба сделала знак, чтобы я подождал, приложила руки к нижнему судочку и с досадой сказала:

– Ну вот, суп остыл!

– Что же вы хотите? На дворе такой морозище!

– Пока на электрической плитке разогреешь… – начала было она.

Но старик услыхал ее слова, и до нас донесся его голос:

– Я сам, сам! Поезжай домой, а то Вовка без тебя плохо ест!

– Ох, уж мне эти деды и бабки! – проговорила Люба, улыбаясь. – Только что богу не молятся на внука! – И шепнула мне: – Не уходите…

Она кивнула головой и легкой походкой вышла из мастерской, оставив после себя запах черемухи.

Золотницкий появился из подсобной комнаты с газетой в руках.

– Вы спрашивали, что я скажу о нынешних статьях? Вот слушайте. «Секрет кремонских скрипок», – прочитал он заголовок статьи и продолжал: – «Ученый Дитмар пришел к выводу, что необычайные свойства скрипок, альтов и виолончелей, сделанных старыми итальянскими мастерами, полностью зависят от лака, которым они покрыты…»

Мастер вздохнул, опустил газету и заявил:

– Лак никакого положительного влияния на скрипку не оказывает. Если хотите знать, всего чище, яснее и сильнее звучит белая скрипка!

Он раздвинул стеклянные створки шкафа и взял незагрунтованную, не покрытую краской и лаком скрипку, на которой уже были натянуты струны:

– Вот-с! Я сушил ее года два, а перед отделкой пробую звук.

Он сыграл несколько гамм. В самом деле, звук был сочный, бархатистый, превосходного тембра.

– Мой соловушко! – Старик поцеловал скрипку.

– А для чего же ее покрывают лаком? – спросил я.

– Для того чтобы она выглядела красавицей, чтобы пот от рук скрипача, изменения температуры и влажности воздуха не повредили дерево. Ведь играют на скрипке и в помещении, и на улице, носят ее и в мороз, и в жару, и в дождь! Еще мой учитель Кузьма Порфирьевич Мефодьев обращал главное внимание не на лак, а на грунт.

– Значит, вы считаете, что секрет изумительного звучания кремонских скрипок в особом грунте?

– Сохрани бог! Секретов у итальянцев нет! – Он поднял обе руки вверх, словно защищаясь от меня. – И у нас нет!

«Ах ты жох! – мысленно обругал я его. – Секретов нет, а что ты прячешь под замком в несгораемом шкафу?» Но вслух вежливо спросил:

– Вы же сами сказали, что вот грунт…

– Грунт нужен для того, чтобы лак не проникал в дерево неравномерно. Не проникал! – воскликнул он. – Теперь мы знаем, что Страдивари грунтовал скрипку снаружи и изнутри смесью пчелиного воска и клея, которые растворял в вареной олифе.

Я добрался до того вопроса, к которому стремился:

– Вы читали статью вашего сына о грунте?

Мастер широко раскрыл глаза, встал со стула, придерживая сползающие с носа очки.

– Так-с! – сказал он тихо, а мне почудилось, что он закричал. – Другим статейку о грунте показал, а меня, отца, не удостоил. Секрет-с! – И он желчно засмеялся. – Ах, Антонио! – почти шепотом произнес он. – Ах, Страдивари! Мой Михайла еще почище твоего оболтуса Франческо…

Ох и лис! Да разве Михаил Золотницкий, мечтающий о современной идеальной скрипке, чем-нибудь похож на бездарного наследника итальянца?

– Мы, кажется, говорили о статье вашего сына?

– Да, да! – зачастил мастер. – Что ему отец? Наплевать на него с высокой горы! – Он погрозил пальцем. – Отец все видит, да не скоро скажет! Мелко плаваешь, Михайла Андреевич!

– Что плохого вам сделал сын? – спросил я, глядя ему в глаза.

– Что-с? – спросил мастер и увильнул от ответа. – А то-с!

Подойдя к судкам, он развязал салфетку, приоткрыл верхнюю крышку и вдохнул в себя аппетитный запах.

– Расстаралась Любаша! – добродушно сказал мастер. – Милости прошу к нашему шалашу, – предложил он и поставил на электрическую плитку судочек с супом.

Я хотел было отказаться, но потом передумал: пока мастер будет обедать, я сумею рассказать ему о