Долгие северные ночи - Влада Ольховская

– Нравится ей это или нет? – усмехнулась Таиса.

Ксана ее взгляд уверенно выдержала:

– Да, каждый выкручивается как может.

– Знаешь, ты манипуляциями еще до беременности промышляла!

– Лулу не пострадала бы от моего присутствия. Но это оказалось и не важно: когда я прибыла в Россию, она уже была мертва.

– Да кто такая эта Лулу? – не выдержала Таиса.

Тут Гарику нечего было сказать, а такое с ним случалось редко. Он лишь надеялся, что Ксана не ляпнет какую-нибудь глупость… Но нет, над этой темой даже она не рисковала потешаться. Она позволила говорить Матвею, и он как раз справился отлично:

– Как ты уже слышала, в моем прошлом произошло достаточно неприятное событие. Преступное. Именно оно связало меня с Ксаной, но мы были не единственными жертвами, выжившими тогда.

Даже после такого объяснения, сдержанного и ни в чем ее не обвиняющего, Таиса заметно смутилась:

– Да, но… Это же было много лет назад!

– Почти двадцать прошло, – тихо подтвердила Ксана, глядя куда-то в сторону. – Я тоже думала, что все закончилось… Насколько это вообще возможно. Но Лулу убили в октябре, на меня напали в ноябре… Каковы шансы, что это совпадение?

– Допустимо, – заметил Матвей.

– Да, но от совпадения нет смысла защищаться, а вот от спланированного нападения – вполне. Я стала проверять, кто еще из наших недавно погиб.

– То, что ты здесь, намекает на результат проверки, – вздохнула Таиса.

– Мыслишь верно. Еще четыре человека, связанные с этим делом, умерли за последние полгода. Тут уже совпадение никак за уши не притянешь! Я могла бы снова уехать, но… То, что меня нашли во Франции, намекает, что бегство мало чем поможет. Я бы и в лучшие времена не рискнула справляться со всем этим одна, а теперь тем более не собираюсь.

Гарик допускал, что, если бы не беременность, она бы все равно десять раз подумала, прежде чем сунуться к Матвею. Но тут она все рассчитала верно: она знала, что он, осознавая ее уязвимость, будет относиться к ней соответствующе. В мире Матвея он теперь не имеет права причинять Ксане вред, потому что ребенок, который неизбежно пострадает вместе с ней, не повинен в их вражде.

Да и вообще, все это сейчас вторично. Они не Ксану должны спасти, а Матвея! Если кто-то дотянулся до дела двадцатилетней давности и взялся убивать выживших в той мясорубке, Матвей будет в списке.

Таиса, знавшая куда меньше Гарика, поняла то же самое, она готова была работать – даже с поправкой на присутствие Ксаны.

– Надо полагать, ты знаешь имена всех четырех погибших, – сказала она. – Надеюсь, нормально сообщишь, без торга?

– Я тоже заинтересованная сторона, – пожала плечами Ксана. – Вам будут интересны не столько имена, сколько то, как они умерли… Поверьте, даже вы со своими играми в отважных маленьких профайлеров с таким еще не сталкивались!

* * *

Матвей просто позволил прошлому существовать. Избавиться от него все равно не получилось бы, исправить – тем более. Забыть… Тут все непросто. Память все-таки странная штука: порой Матвею казалось, что он забыл достаточно, но в самые тяжелые моменты именно память работала против него, откапывала скелеты, прожигала эмоциями.

То время, когда для него все закончилось и одновременно началось, он вообще считал запретной территорией. Матвей не мог сказать, что страдал тогда, рыдал или пытался со всем покончить. Нет, те дни были скорее… существованием, не больше. Животным продолжением жизни с абсолютной пустотой внутри. Без понимания времени, без планов и надежд, но это даже хорошо. Потому что если бы он позволил себе думать о будущем, неизбежно вернулось бы и прошлое. А он не был готов, и он замер, ожидая непонятно чего… Конца, пожалуй. Просто без его участия: пусть все завершится само собой, так проще, легче.

Он не любил все эти образные метафоры, но если бы очень уж понадобилось подобрать хоть одну, он бы выбрал ледяной кокон. Матвей существовал там, где темно и холодно, а вокруг него стелились во все стороны километры безжизненного льда, преграда, которую преодолеть невозможно.

Но Форсов все-таки сумел. Матвей не помнил, как ему это удалось, он не возвращался в те первые дни, они сливались в единую серую пелену. Иногда, уже став профессионалом, он пытался теоретически просчитать, что можно было предпринять в той ситуации, но всякий раз терпел неудачу.

Если бы спросили его, он бы сказал Форсову то же, что не преминули сказать многие, многие другие: пацана спасти уже нельзя. Нужно просто отступить, оставить его в покое, помогать тем, кто по-прежнему в этом нуждается. Но ведь Форсов упрямый… и честолюбивый. Пожалуй, сложность задачи, желание сотворить невозможное, стали для него не последней причиной влезть в ту историю. Матвей не винил его за такой подход: психолог его толком не знал, и он профессионально умел отстраняться от любого сочувствия.

Но все в итоге сложилось так, как надо – в пределах возможного. Матвей научился жить. Однако прошлое он не трогал, да это было и не обязательно… до сегодняшнего дня.

Когда Ксана свалилась на его голову и рассказала о тех смертях, это было болезненным ударом. Но уже к моменту, когда явились Гарик и Таиса, Матвей сумел оправиться. Сейчас нельзя оборачиваться и думать о личном. Нужно воспринимать это дело как серию убийств и вести расследование соответствующе.

Это становится особенно важным при том, что больше никто произошедшее как серию не воспринимает. Полицию сложно в таком обвинить: жертвы погибли в разное время и, что куда важнее, в разных городах. Кроме того, метод лишения жизни не был одинаковым, хотя в каждом из случаев отличался особой жестокостью и, предположительно, сексуализированностью – хотя в этом отношении даже в короткой цепочке уже нашлось исключение.

Такие преступления невозможно связать, поэтому никто не сообщил бы о них профайлерам, не заподозрил бы появление маньяка… Да и не факт, что этот маньяк есть. Но выглядит такой вариант вполне вероятным.

Особенно при том, что связывает жертв. Матвей не мог точно сказать, сколько человек пережили то же, что и он. Но несколько десятков наберется – и все они травмированы, пусть и в разной степени, все несут в душе темный груз. Кто-то так и остался жертвой, не сумев выбраться из затянувшегося кошмара. Но что, если одна из жертв решила вернуть контроль над собственной жизнью, превратившись в хищника? Скопировав поведение тех, кто издевался над ними когда-то?

Именно