Искатель, 2005 №2 - Андрей Ивахненко

интересующий вас период обращался в «Центр косметологии» по поводу изменения формы носа, но три недели спустя заявил отказ на операцию. Далее: месяцем ранее объектами два и три были куплены билеты на рейс «Москва — Лос-Анджелес», но на борт самолета они не поднимались. Это все, товарищ майор.

…Итак, Храмов Вадим Семенович. Учитель математики, преподающий неизвестно по какой причине в начальных классах. Удивительный человек, в котором душевная доброта и физическая сила сосуществуют в абсолютной гармонии. Ну, что ж, учитель — значит, учитель… Выбросив сигарету, Мулько вошел в подъезд.

Открывшая дверь юная девчушка с рыжими кудряшками и огромными голубыми глазами, узнав, что дяденька по делу к Вадиму Семеновичу, затараторила:

— Его нет, он в школе родительское собрание проводит. Вернется только после семи. Вы скажите, что ему передать, я передам… Ой, а вы кто будете? — спохватилась девчонка, с интересом разглядывая Мулько.

— Родитель я, насчет своего отпрыска поговорить пришел. Хулиганит он у меня здорово.

— А я знаю, чей вы родитель, — рыженькая хитро прищурилась. — Беляева, наверное. Угадала?

Мулько коротко кивнул.

— Тогда идите в школу. — Она сочувствующе вздохнула и покачала головкой. — Ох и влетит вам сейчас от Вадима Семеновича. Алешка такое сегодня натворил, такое!..

— Может, подскажешь, как там побыстрее найти твоего дядю? Или он папа тебе?

Юная леди картинно наклонила голову, слегка скривила губки, а после бросила несколько небрежно:

— Да и не папа он мне вовсе, он мой старший брат. Всего хорошего, дяденька…

К тому времени, когда Мулько разыскал Храмова, собрание закончилось. Учитель сидел за столом, укладывая в спортивную сумку последнюю пачку тетрадей. Плотного сукна тяжелые гардины на окнах были опущены до самого пола, ученическую доску закрывал развернутый экран, на одной из задних парт остывал слайд-проектор.

Услышав скрип открываемой двери, Храмов повернул голову.

— Вы опоздали, — объявил он, застегивая молнию на сумке. — Ровно на десять минут.

Здесь он внимательнее всмотрелся в лицо Мулько и спросил:

— Чьи родители просили их заменить? Дело в том, что раньше я с вами не встречался.

— Ничьи, — ответил Мулько. — Я не по поводу собрания.

Стоя в дверях, он внимательно разглядывал Храмова. Да, это был тот самый человек, которого майор видел в обществе своей жены на снимках в кабинете Лосева. И человек этот действительно мало походил на школьного учителя. Манера одеваться, прическа, даже тон, которым был задан вопрос, — все это никак не вязалось с пачкой тетрадей в сумке и классным журналом на столе. И не знай Мулько, где работает Храмов, он уверенно отнес бы его в разряд владельцев коммерческих палаток.

— В таком случае, чего вы хотели?

— Поговорить. — Мулько повернулся и запер дверь на ключ.

Он подошел к столу, подвинул стул и уселся напротив Храмова. Несколько секунд помолчал. А потом задал вопрос, который заставил учителя измениться в лице:

— Когда вы последний раз видели Ларису Мулько?

— Почему вы о ней спрашиваете? Что-нибудь случилось?

— Случилось, Вадим Семенович. Или вы телевизор не смотрите? Лариса Мулько погибла вчера, взорвалась в машине вместе со своим сыном. — Майор сделал паузу. — Так когда вы видели ее в последний раз?

Храмов не отвечал. Он сидел молча, упершись вытянутыми руками в столешницу и глядя прямо перед собой. В этот момент лицо его напоминало осколок скальной породы: такое же серое, холодное и неподвижное. Наконец он медленно поднял голову, мгновенно осипшим голосом извинился:

— Простите, но я оставлю вас ненадолго…

Храмов отсутствовал порядка десяти минут и вошел в класс, лишь когда смог полностью взять себя в руки. Он вернулся на свое место, достал из ящика стола пепельницу. Предложил Мулько сигарету. Прикурив от зажигалки майора, сказал:

— Наша последняя встреча состоялась в позапрошлом году. Она тогда приходила сюда, чтобы забрать Сережины документы для перевода в другую школу, и вся наша беседа ограничилась стандартными приветствиями. Больше я ее никогда не видел.

— Насколько мне известно, отношения между вами были более чем серьезными, дело двигалось к свадьбе. Что произошло, Вадим Семенович? Что могло послужить причиной разрыва?

Храмов неожиданно усмехнулся.

— Вы этим известием просто с ног меня сбили. Голова напрочь отказалась соображать, и я даже не поинтересовался, кто вы. Вы из милиции?.. А впрочем, что я спрашиваю! Кем же вы еще можете быть, если вам о нас известно абсолютно все. От кого, кстати? От Лили Хузиной?

— Я читал дневник Ларисы, — ответил Мулько и положил перед Храмовым развернутое удостоверение.

— Управление Федеральной службы безопасности, майор Мулько Александр Иванович, — вслух прочитал тот и поднял на Мулько совершенно ясный взгляд, лишенный всяких признаков удивления. — Ну конечно, — это вы! Как я сразу вас не узнал, ведь у меня неплохая память на лица. Значит, вы живы. — Он на мгновение умолк. — А хотя ничего удивительного, если учесть то, где вы служите… Плохо одно: знай Лариса о вас всю правду, вчера, возможно, не случилось бы того страшного, что случилось.

— Возможно, — сумрачно откликнулся Мулько. — А вам что, часто приходилось разглядывать наш альбом?

— Я не открывал его ни разу.

— Тогда где вы могли видеть мою фотографию? На могиле?

— Нет, она стояла за стеклом в книжном шкафу. В гостиной.

— Ответь мне Вадим, что произошло в тот день. — Майор обратился к Храмову просто, по имени. Того это нисколько не покоробило. — Судя по записям в ее дневнике, ничто не предвещало такого финала.

— Да ничего не произошло. Просто она ни с того ни с сего объявила мне, что нам нужно расстаться. А когда я попытался выяснить причину, начала сыпать оскорблениями, назвала меня мелким проходимцем, все это время игравшим на ее чувствах, и в итоге, рассмеявшись мне в лицо, сказала, что ужасно рада. Рада тому, что ей вовремя удалось разглядеть во мне обыкновенного «охотника за приданым». — Храмов замолчал.

— Продолжай, Вадим, продолжай.

— Сначала я был просто в шоке. Стоял, не зная, куда деть себя от негодования и от чувств, которые испытывал к ней с самого первого дня нашей встречи. А потом… Потом она неожиданно притихла и заплакала. Подошла к двери, вот к этой самой двери, и не оборачиваясь, сквозь слезы сказала мне: «Прости, Вадим. Когда-нибудь ты обо всем узнаешь и все поймешь. И думаю, простишь меня, даже если будет уже поздно. Прощай». И вышла из класса.

— Как ты можешь объяснить этот ее поступок?

— Никак. В одном я уверен твердо: она была вынуждена порвать со мной все отношения. Но кто ее к этому вынудил, не имею ни малейшего понятия…

— Ты знаешь, где она работала последние два года?

— Да. У Тропинина у