Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

в прошлое? Разве нет? – спрашиваю тебя я с позиции горечи моих лет и нашей светлой юности. Идеалы революции, за которые гибли наши товарищи, превращены в откровенно троцкистскую карикатуру…

– Хорошо, что ты хочешь, Луис? – нервно спросил Кике.

– Толик возвращается на работу, и ни один волос не должен упасть с его головы. Как будто ничего и не было. Точно так же, как и со Сталиным, – ты же это уже проходил.

Кике вытаращился на гостя.

– Начните с Толиком с чистого листа – это и есть моя маленькая просьба, – подытожил Луис.

В тот день Кике сам позвонил Толику и сказал, чтобы он выходил на работу сегодня же, так как партия, следуя соображениям гуманности и высоким нормам ленинской морали, простила его, и теперь ему не стоит так делать… И конечно, не стоит и пересказывать этот телефонный разговор таким людям, как Сосновский.

2

На Пятницкой на возвращение Толика отреагировали на удивление спокойно. Все те, кто в момент изгнания поворачивался к нему спиной, как это и положено у настоящих журналистов, на этот раз оказались душевны и даже предложили выпить и закусить после работы. Но Толик, поблагодарив коллег, сказал, что будет теперь исправляться и работать над собой.

В сущности, он просто попросил оставить его в покое, ведь жили же они несколько дней без него, вот и теперь надо всем так же жить, как будто он и не возвращался. Это пожелание было встречено с пониманием. Хотя многие отметили, что Толик тут же уединился с Зосей в редакционном кафе.

Их разговор был предельно фриволен и касался интимных тем. Зося, кокетничая, спросила его:

– Толя, а какое женское нижнее белье тебе больше нравится: черное или белое?

– Ты забыла, что есть еще и телесный цвет, – подчеркнул Толик.

– Бежевый? Ты любишь бежевый? Вот никогда не подумала бы! – расхохоталась Зося. – Хотя телесный – это ведь и розовый. Ты любишь поросяток, которые делают хрю-хрю?

– Конечно, я люблю черный, если это настоящий шелк, – стал сверкать глазами Толик. И под столом дотронулся до коленки собеседницы.

– Будь осторожен, голубчик, ты ведь ломишься в открытую дверь. Спалиться не боишься? А ты ведь не свободен. И Кармен сейчас на работе.

Именно в этот момент из-за дверей и вынырнул Сосновский и уставился на него с хитрецой. Толик сделал вид, что не заметил его, и продолжал водить рукой по коленке Зоси.

– Зося, а все-таки, может быть, устроим небольшой интимчик? Ну правда?

– Я подумаю. Ты мне интересен, но вот что будет дальше… Любовная арифметика дает на этот вопрос слишком простой ответ.

– Привет, Толя! Ты ко мне подойди потом в курилку, – демонстративно громко сказал Сосновский в спину.

– Ты думаешь, это стоит сделать? – сказал он ему в ответ.

– Ну да. Именно тебе и стоит, – заговорщицки произнес Сосновский.

Зося скисла, когда Толик встал и развел руками, как жертва производственных обстоятельств. Кивнув секретарше, он поплелся за приятелем в конец коридора.

Там у окна Толик спросил с раздражением:

– Опять какая-нибудь ерунда? Зачем ты меня оторвал от беседы?

Сосновский закурил «Яву»[51] и задумчиво сказал:

– Значит, смотри, дело такое… На меня тут много всяческих идей у начальства появилось, а я не Шива шестирукий и не смогу разорваться.

– Так тебе нужна помощь? – спросил Толик.

– Как бы так. Я должен был взять интервью у знаменитого тореадора… Да вот забыл, как его зовут. Ну этот… муж актрисы Лючии Бозе… Мы же с тобой в «Октябрьском» смотрели фильм «Кровавая церемония», где она сыграла графиню Батори, которая возвращала уходящую молодость, принимая ванны из крови девственниц.

– Неужели ты должен брать интервью у Домингина?! – словно прозрев, воскликнул Толик.

– Да! Вот у него! Но по всему не получается. Вообще я в полном пролете, должен закончить какое-то дикое говнище про передовиков производства, и потом еще халтура подвернулась и репортажик для журнала «Кругозор»… Деньги нужны позарез, в Сочи поехать хочу. Может, ты меня заменишь? Выручай, Толян! Ты же знаешь – за мной не заржавеет.

– Этот Домингин, вообще-то, моя мечта! – воскликнул Толик. – Я же читал о нем у старика Хэма. Это же такой мужик!

–Ну тогда бегом в студию, возьми «Нагру»[52] и рви когти на проспект Маркса[53]. Слава богу, тут рядом! В три он будет ждать… И знаешь что, если захватишь фотик и сделаешь снимок, можешь ведь и в «Иностранку» продать. Оторвут с руками…

Вот потому-то в тот день Толик оказался в ресторане гостиницы «Москва» в компании пожилого испанца.

Да, это был он – герой «Опасного лета»[54] тореадор Луис Мигель Домингин. Высокого роста, сухой, подтянутый, с прямой спиной, испанец получал удовольствие от превосходства над Толиком, и его длинное лицо излучало надменность. На иностранце был темно-синий пиджак, под пиджаком – джемпер. Водку они пили в том самом коктейль-холле, где ровно сорок лет назад Соколов танцевал с Галей Войтовой.

В 15:00 в ресторане было еще тихо, и Толик, надев наушники, легко выставил параметры записи, направив длиннющую металлическую ручку с микрофоном к лицу испанца.

За соседним столом Де Лаурентис[55] о чем-то говорил с президентом Всемирной ассоциации кинопродюсеров. Заметив Домингина, они кивнули ему, и он им.

– А где же Лючия… то есть сеньора Бозе? – спросил Лаурентис.

– Устала от всего, – пояснил тореадор и спросил уже Толика: – Ну что, начнем?

– В России тоже любят корриду, но по-своему, – включив неуклюжий магнитофон, сказал Толик. – Наш композитор Щедрин написал балет «Кармен», а балетмейстер Григорович поставил его в Большом театре с Майей Плисецкой в роли Кармен. И ведь неплохо получилось. По-своему, по-русски, но тоже ведь коррида, тоже быки.

– Коррида – это столкновение со случайностью. И я несколько раз видел, как смерть приближалась ко мне вплотную. Пусть и в образе быка, которому отступать некуда. На круглой арене вы вдвоем, а остаться должен только один.

Рассуждая, Домингин попивал «Столичную». Он философствовал о корриде де лос торрес не как о театре, а как о религии с элементами опасного ремесла. Он даже высказался, что его раздражает, как часто к людям его профессии относятся словно к дрессировщикам и циркачам, а ведь они самоубийцы ради забавы зрителей.

Толик согласился, но тут же разозлил собеседника разговором о книге своего кумира Хемингуэя, отдавшего лавры славы молодому сопернику Домингина – тореадору Антонио Ордоньесу. Он и сам вдруг стал нахваливать этого Ордоньеса, хотя видел лишь его фото и просто поверил строкам писателя.

Когда же испанец попросил его остановиться, Толик продолжил мусолить тему, явно