Мертвое зерно - Игорь Иванович Томин

Затаив дыхание, Валя аккуратно, без складок уложила дактилоплёнку на след, валиком выгнала воздух, выждала секунду и потянула за угол. Рисунок переехал чисто. Плёнку тут же наклеила на чёрную дактилокарточку, поставила стрелку «к передку», подписала: дата, время, «бак мотоцикла участкового, зона у седла», инициалы, номер предмета и связку с делом. Карточку с переносом уложила в конверт.

– Вот ты у меня под колпаком, товарищ Борщёв, – произнесла она и усмехнулась.

Глава 40. Маргарита

Лампа над столом давала свет, которого хватало только на их двоих. Полка с абонементами, карточки в ящичках, тишина, где слышно, как переворачивают страницы.

– Вас видели на мотоцикле вместе с Сашкой, – сказал Максим, положив на стол папку. – Ночью, за несколько минут до того, как его убили. По дороге в Курманово. Вы были в белом платье.

Надя опустила глаза, пальцы повели по краю стола, будто там был шов, который нужно разгладить.

– У нас в деревне одна я хожу в белом платье? – тихо уточнила она. – Белое платье только у меня?

– Не уходите от ответа. – Максим старался говорить спокойно, хоть в душе уже тянуло к крутому повороту. – Я готов вынести постановление о заключении вас под стражу. Направлю прокурору, он рассмотрит в течение сорока восьми часов. Изолятор временного содержания при районном ОВД. Шансы остаться на свободе у вас ничтожны.

Она кивнула, приняла как данность, не споря.

Максим выпрямился, отодвинул папку, снова подвинул обратно.

– Надя, – Максим опёрся ладонями о стол, наклонился, стараясь поймать её взгляд. – Последний раз спрашиваю по-человечески: где вы были в ту ночь, когда убили Сашку? Точно – по минутам. Мы оба понимаем, что дальше будет, если вы продолжите молчать. А я хочу вам помочь. Сейчас я ваш адвокат.

Она сглотнула, поёжилась, будто от сквозняка.

– Я никого не убивала, – сказала тихо. – Но и говорить… сейчас не могу.

– Не можете говорить мне – отправитесь в изолятор. – Туманский перестал обходить острые углы. – Сначала наш районный изолятор временного содержания: тесная камера на несколько человек, деревянные нары, матрасы, о которых не хочется вспоминать. Свет выключают поздно, включают рано, гулять – по расписанию, колючая проволока над головой. Через сорок восемь часов прокурор даст санкцию, и поедете уже в следственный изолятор. Женская камера, человек двенадцать-тринадцать, у каждой – своё место, свои правила. Дежурная по камере решает, кому первой умыться, кому первая пайка, кто на каких нарах. Передачи – по списку, в очереди. И это при условии, что здоровье позволит. Хотите туда?

Надя кивнула, не споря – будто молитву повторила.

– Значит, такая у меня судьба.

– Не судьба, – сорвалось у него. – Вы сами сейчас строите своё будущее. Впервые в жизни умоляю: расскажите мне всё. Я даже протокол позже составлю, если вы объясните мне сейчас – где вы были, с кем, зачем. Вы ведь что-то скрываете. Ради кого?

Пауза была длинной. Надя сжала пальцы в замок, выдохнула, будто решилась на какой-то отчаянный шаг.

– Я… – произнесла она. – Была… дома…

– Понятно, – кивнул Максим. – Значит, всё-таки поедете в камеру, где вас будут учить жить по чужим правилам. Вы уверены, что это лучше, чем сказать правду мне, одному здесь?

Она подняла глаза. В них стояла усталость, как вода в колодце.

– Вы читали «Мастера и Маргариту»? – спросила она неожиданно ровно. – Я для вас берегла экземпляр, совсем недавно издано. Там главная героиня Маргарита жертвует всем ради того, кого любит. Не потому что это рационально. Потому что иначе не может.

– Не читал и читать не хочу, – отрезал он достаточно резко, чтоб скрыть, как его задело. – Я сейчас не про книги.

– А я – про выбор, – прошептала она. – Про тот, который сделала. Я не отказываюсь от него.

– Вы ломаете себе жизнь, – произнёс он обречённо. – И я ничего уже не могу сделать, кроме как пойти по процедуре.

Он застегнул портфель, встал, на секунду задержался, словно давая шанс на последнюю попытку. Лампа бросала на стол их тени – две неровные фигуры, не желающие быть одинаковыми.

– Постановление будет готово сегодня, – сказал он уже без металлических нот, насколько мог мягко. – Я отправлю его прокурору утром.

Она не попросила пощады. Только подтянула к себе книгу и бережно провела ладонью по обложке, как по лицу близкого человека.

Глава 41. Трагедия лишнего человека

Максим прошёл по пустому коридору в учительскую, включил настольную лампу и сразу поставил на стол жестяную кружку. Налил воды из графина, сунул кипятильник, воткнул вилку в розетку. Поставил рядом пачку чая, не открывая. Бумаги сдвинул в ровный штабель. Поверх – чистый бланк постановления и тёмный прямоугольник копирки.

Сейчас он вершит судьбу живого человека. Рука тянется к ручке, а внутри – пустыня. Сердцем он не верит, что это она убила. По косвенным признакам всё складывается, процедура требует движения вперёд, но в голове никак не сформируется та сцена, где она поднимает руку с чугунной палицей… Встаёт другое: белое платье в лунном свете, покорная фигура за столом в библиотеке. И взгляд, который просит подождать.

Вода забурлила, Туманский вытащил кипятильник, закинул щепоть заварки прямо в кружку и накрыл блюдцем. Максиму захотелось пройтись. Он начал вышагивать вдоль стендов с объявлениями, задержался у расписания, стал внимательно вчитываться, будто там можно было найти нужный ответ.

Долг. Слово упрямое, как сапог. Оно держит, когда вокруг всё расползается, и душит, когда хочется повернуть вспять. Туманский снова сел. Подвинул к себе постановление. В графе «направить прокурору» пока пусто. А вот фамилия и инициалы следователя уже впечатаны. Рядом – штемпельная подушка, как немой провокатор: поставь, и колесо само покатится. Женская камера, расписание прогулок, чужие правила, чужая ночь. Он видел эти камеры много раз и знал, как ломаются там сильные и как выживают упрямые.

Рука сама легла на бланк. Но нет! Опять встал, будто рассердился на стул, подошёл к окну. За окном темнела площадка, на которой утром играют дети. Он вдруг подумал, что не умеет работать наполовину. Может, уволиться и пойти в библиотеку, перекладывать книги, спорить о том, с какого стихотворения у Лермонтова начался творческий кризис. Или учителем литературы, выводить мелом на доске: «Тема сочинения. Трагедия лишнего человека…»

Туманский усмехнулся. В библиотеке тоже придётся манипулировать чьими-то судьбами, предлагая либо злые, либо добрые книжки. И уж тем более в школе. И будет он смотреть в окно и, покусывая губы, вспоминать, кого сегодня не уберёг от скользкой дорожки…

Чай настоялся. Он поднял блюдце, сдул плавающие