Мертвое зерно - Игорь Иванович Томин

– С половины одиннадцатого до половины пятого. Я отдал ей ключ накануне, потому что знал, как трудно зайти сюда незамеченной. Она вошла через запасной вход, возле котельной. Я ждал её. – Белов говорил ровно, но на щеках время от времени появлялся румянец.

– Кто-нибудь мог видеть вас?

– Никто. Но если и видели, то молчали. В селе молчат не всегда из страха. Чаще из сочувствия. Но вы же не местный. Вам это не знакомо.

Туманский не подтвердил, не опроверг. Он положил ладонь на папку «Приказы по школе», снова пробежался взглядом по вещам. Постель, бокалы, шампанское, деньги. Всё говорило в пользу истории, а в душе всё равно сидел червь сомнения. Если любит – может прикрыть, придумать эту ночь. А если они в самом деле были вместе – где гарантия, что Белов не путает дни?

– Вы понимаете, – сказал Туманский, – ваше признание решает многое. Оно может снять с Нади все подозрения, обеспечить ей алиби. Может сломать вам всю карьеру. А может подтвердить только то, что вы давно не живёте по школьному уставу. – Он перевёл взгляд на карту страны. – Мне нужно знать. В ту ночь она ушла отсюда одна?

– Да. Это уже было утро, а не ночь.

– А вы ещё оставались здесь?

– До шести. – Белов медленно выдохнул, как человек, который переплыл речку. – Мы же не дети. Мы понимали, что не имеем права, и всё равно выбрали такую судьбу. Неправильно? Может быть. Только скажите мне, почему любить женщину и пытаться сделать её счастливой – это неправильно. А когда муж поднимает руку на жену – это норма, так «бывает» в семье. И все с пониманием проходят мимо. Вот это меня всю жизнь мучает. Почему высокие чувства прячут, а грубость выставляют, как признак крепкого, справедливого хозяина?

Белов резко повернулся к Туманскому, и в его взгляде мелькнуло что-то новое – не страх, не вина, а острая, как лезвие, готовность.

– И всё же я не о морали вас спрашиваю, о фактах, – произнёс следователь, и голос его стал жёстче. – Вы уверены в часах? Надя была здесь с половины одиннадцатого? Не с часу ночи?

– Уверен. Я смотрел. – Он поднял глаза к настенным часам. – Сейчас они просто не заведены. В ту ночь они шли.

Туманский встал, обошёл стол, остановился прямо перед Беловым. Между ними было не больше метра, и директор почувствовал эмоции и решимость следователя.

– Скажите, – тихо произнёс Туманский, и в его голосе прозвучал металл, – если окажется, что в ту ночь кто-то видел вашу Надежду не с вами. Что вы тогда скажете?

Белов не отступил, не опустил глаза. Секунды текли, как вязкий мёд.

– Мне останется признать… признать, что на свете существуют две одинаковые Нади. – Голос его дрогнул, директор улыбнулся. – Всё, что я вам рассказал, – это не легенда. Это правда. Разве вы сами не убедились в этом?

– Реквизит тоже бывает неслучайный, – медленно произнёс Туманский. – Его выставляют, когда нужно кого-то убедить.

Слова повисли в воздухе, как топор над плахой. Белов побледнел, но взгляд не отвёл.

– Вы думаете, я придумал все эти штучки и накануне того вечера специально принёс сюда всё это? – Он показал на диван, на бутылку шампанского, на коробку конфет.

Туманский молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. В его глазах мелькало что-то неуловимое – то ли сомнение, то ли жалость, то ли профессиональный расчёт.

Глава 43. Место не для экскурсий

– Ещё что-нибудь вспомнили? – Туманский подождал, давая памяти время.

– Да. – Белов вытянул из верхнего ящика записную книжку. – Вот. Почитайте. Её почерк. Она никогда не писала мне письма, мы договорились – ничего письменного. Но в ту ночь она оставила фразу на случай, если мне придётся объясняться.

Он протянул записную книжку.

– «Я не хочу, чтобы тебя разбирали, как школьника на собрании. Если будет трудная минута – скажи им, что это моя вина. Моя», – прочитал Максим. – Это больше похоже на ваш почерк, – добавил он, и тут же, увидев, как в глазах Белова мелькнула обида, уточнил: – Я обязан сомневаться. Не принимайте близко к сердцу.

– Я не мальчишка. Принимаю как есть. Возьмите. Проверьте. Я ни одного слова не выпрашивал у неё. Она сама это написала. Да, ручка моя, блокнот мой, но откуда ей взять свой?

– Вам верят дети? – спросил Туманский неожиданно даже для самого себя.

– Да. До сегодняшнего дня верили. А завтра – кто его знает.

– Вы не боитесь, что этот ваш шаг перечеркнёт их веру в то, чему вы их учили?

– Я окончил пединститут не для того, чтобы украшать школьный коридор. – Белов опёрся о стол. – Я преподаю не только по учебнику. Вот сейчас – тоже урок. Про цену тайны. Про выбор. Про то, что всякая «мораль» на стенде бывает разная, а у человека есть своя, личная.

– Много правил. – Туманский смотрел в окно. Там чернели деревья. – Ваш выбор – это признание. Её выбор – молчание. Но всё тайное когда-нибудь становится явным. И начинается суд. Общественный. Или свой, в душе.

– В душе мой суд даже на перерыв не уходит. – Белов усмехнулся без радости. – Бесконечный. Бесстрастный. Мучительный. Начинается в учительской, продолжается у магазина, в колхозной столовой, на заседаниях педсовета, дома, в пустой кровати, в полной темноте, во время бессонных ночей… Я перед этим судом уже достаточно держал ответ. Теперь пришло время держать ответ перед вами, а не перед людьми с сумками, которым интереснее выносить чужое бельё вместо продуктов.

Он опустил взгляд на белую простыню под перевёрнутым диваном. Молчание затянулось. По радио негромко передавали сводки. Белов ждал ответа.

– У вас есть дети? – спросил Туманский.

– Нет. Я женился сразу после армии, но мы разошлись быстро.

Туманский, похоже, не слушал его. Он вдруг опустился на колено перед диваном, пытаясь рассмотреть на простыне нечто, что вдруг привлекло его внимание. Что-то вроде тончайшей золотистой ниточки. Он не сразу понял, что это обычный волос, застрявший в хлопке. Длинный, женский. Такое легко не подделаешь.

– Ладно. – Он выпрямился, посмотрел на директора. – Закончим пока что. Идите домой, Михаил Кириллович. Кабинет не запирайте… Хотя, я и так зайду, если надо будет.

– Что будет с ней?

– Надеюсь, у вас с Надей всё будет хорошо. – Туманский замолчал, подошёл к двери, взялся за ручку, обернулся. – Я понимаю вас.

– Странно это слышать от вас, – тихо сказал Белов.

– Я устал делать вид, будто мне легко, – усмехнулся Максим.

Белов впервые за