За витриной самозванцев - Евгения Михайлова

Конечно, Алиса с Катериной ни о чем конкретно говорить не могли, пока Масленников общался с Артемом. Обе волновались, каждая по своему поводу.

Врач вошел в кухню минут через сорок.

— Прошу прощения, если заставил ждать. Сразу назову итог общения с ребенком. Состояние, конечно, улучшилось, мама все делает правильно. Но, Алиса, вы, наверное, уже поняли, что стресс — штука коварная. Процесс может быть затяжным, симптомы пропадают и возвращаются вновь. Артем рассказал мне о ночном приступе, который, скорее всего, был панической атакой. Это часто бывает именно во сне. Но в целом вы молодцы, держитесь вполне мужественно. И да, половину пирога мы с пациентом умяли. Он, конечно, немного устал, но доверил мне уложить себя. Сейчас спит вполне здоровым сном. И это тоже хорошая новость. Нужные препараты с инструкциями я оставил на столе. Так что вы решили, Екатерина: общаемся сейчас или переносим на другое время?

— Сейчас, — напряженно ответила Катя. — Спасибо, что спросили.

— Тогда давайте я вас отведу в свою комнату, — быстро предложила Алиса, опасаясь, как бы Катя не передумала. — А сама вернусь сюда. Посуду помою, обед начну готовить. Не буду вам мешать, мы с Катей можем пообщаться потом или в другой день, что, наверное, даже лучше.

— Нет, — ответила Екатерина. — Давайте все втроем. Раз уж мы вместе тут собрались.

Алиса провела их в свою комнату, принесла горячий кофе. Она почему-то так волновалась, что руки дрожали. Собеседники начали разговор с каких-то общих и незначительных новостей. Потом тема углублялась. Алиса в ужасе поняла, что не в состоянии сосредоточиться, теряет способность четко трактовать слова, понимать интонации этих, таких сложных, людей. И она подошла к окну якобы для того, чтобы поправить шторы, а сама включила аудиозапись беседы на своем смартфоне. Гадость, конечно, но не сходить же ей потом с ума от того, что она все слышала и ничего не сможет вспомнить, прочувствовать и понять.

Только поздней ночью Алиса разрешила себе включить запись и прослушать ее несколько раз подряд. Перед этим она убедилась, что Артем крепко спит, а дверь ее спальни плотно закрыта. И до утра она лежала, скованная новым потрясением, этой тяжестью чужой и больной тайны. Впрочем, тяжесть и боль Екатерины для нее больше не чужие. Алиса, как сказал о себе Масленников, тоже не посторонний в этой беде человек.

Утром, после короткого сна, которого вполне хватило для сознательной встречи нового дня, Алиса поднялась, совершенно уверенная в том, что запись прослушивать ей больше не понадобится. Она помнит весь длинный диалог не просто от первого до последнего слова. Она точно знает, кто и когда перевел дыхание между фразами, как и в каком месте менялась интонация, как совсем замирал и вновь прорывался сквозь заглушенный стон голос Кати.

И да, Алиса была уверена, что нарушит данное Екатерине слово хранить ее тайну. Это не помощь человеку — схватить его больные секреты, чтобы тупо таскать их в душе, как громоздкий мешок с острыми камнями. Помощь — это заставить собственное знание работать на спасение тех, кто обрекает себя на медленное умирание под плитой жестоких тайн. И в данном случае речь об умирании не только самой Екатерины, но и ее дочери, которая в какой-то степени стала жертвой всех фобий, комплексов и скрытых мотивов, — как вполне невинных, так и совершенно криминальных. И разобраться в этом клубке переплетенных страстей и страхов могут только профессионалы. Слава богу, они у Алисы теперь есть. Масленников, скорее всего, никому не сообщит полное содержание своего разговора с Николаевой: для него это святое — тайна пациента. Но Алисе никакие предрассудки не помешают посвятить Кольцова именно в детали. Только они объясняют поведение Екатерины, которое всем кажется почти безумным или преступным. Еще как объясняют, черт побери!

И она позвонила Кольцову.

— Привет, Сережа, — с ходу выпалила она. — Хочу совершить преступление по отношению к человеку, который мне небезразличен и которого мне страшно жаль. В общем, у меня были Екатерина Николаева и Масленников, и они пообщались. Я подло записала их разговор. И я отправляю тебе запись, потому что она снимает с Кати любые подозрения в попытках скрывать все от следствия из-за страха каких-то разоблачений ее самой или членов семьи в причинах исчезновения Светы. Катя — глубоко несчастный человек, ее тайна — это практически болезнь. И тащить из этой пропасти надо обеих — дочь и мать. Вопреки всему, что натворила Катя. У нее есть очень личная и уважительная причина, из которой родилась роковая идея. Эта идея и стала настоящим рабовладельцем женщины, для которой смерть всегда предпочтительнее позора.

— Любопытное заявление, — отреагировал Кольцов. — Присылай, жду. Что-то такое я и рассчитывал узнать рано или поздно. К сожалению, у нас теперь все получается поздно.

Алиса всю первую половину дня ощущала что-то очень похожее на энтузиазм и веру в то, что даже простые совпадения могут служить добрым знаком и привести к долгожданному результату. Разве не совпадение — встреча Кати с Масленниковым, знакомство самой Алисы с Морозовым и Кольцовым. Да и ее сближение с Екатериной… Разве соединение таких сложных, неповторимых человеческих миров может быть бессмысленным или бесполезным. Позитивного настроя хватило на уборку, приготовление полезного и вкусного завтрака для Артема, его подъем, водные процедуры и даже зарядку. Потом они гуляли в сквере, дома вместе читали, играли, смотрели кино. Наконец, пик дня — полный обед Артема и его дневной сон, который ему дается все проще.

Алисе и самой казалось, что стоит ей войти в свою комнату и лечь на кровать, и она сразу уплывет в глубокий и приносящий облегчение сон. И чуть было не уплыла… Но ворвалась в ее сознание маленькая девочка, похожая на взрослую и независимую Екатерину. С той девочкой случилось такое, от чего детское сердце взорвалось от жуткой боли, стыда и страха. Сердце уцелело, но перестало взрослеть. Оно, как больной зародыш, корчится от детских мук в груди взрослой женщины, которая всему миру кажется властной и самостоятельной. У Алисы холодели виски и горели руки, которым так хотелось успеть выхватить ту девочку из ее ада. Но есть непоправимые беды. Они не кончаются. Алиса долго и горько плакала. Ее, как беспощадный вирус, побеждала мысль о том, что помочь в чем-то самом главном никому невозможно.

Голос Кати Николаевой:

— Моя семья жила в небольшом городке. Папа был директором медтехникума, мама там преподавала. Мы жили в доме на две квартиры. Другую половину занимала семья директора школы. Его жена тоже в ней работала. У