Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

и управляющего, присутствовали два драгуна, расквартированные в усадьбе. Накануне Анна Елизавета отрядила мальчика с запиской командиру небольшого конного отряда ниенского гарнизона и попросила освободить их на этот день от несения службы. Лейтенант Эмерсон прислал учтивый ответ, в котором выразил уверение явиться со всей кавалерией Ниеншанца, если того пожелает фру Стен фон Стенхаузен и её прекрасная дочь фрекен Рёмунда Клодина. И хотя прекрасного в Рёмунде Клодине мать находила только приданое, она не торопилась сбрасывать со счетов бедного, но родовитого Эмерсона, однако в ответном письме заметила, что двоих привычных в усадьбе кавалеристов будет вполне достаточно для застолья с кронофогтом и нотариусом.

Она боялась, что дознаватели почувствуют её страх.

Фогт находился в прекрасном расположении духа и, казалось, не был склонен задавать неудобные вопросы.

На столе гостей ждали гороховый суп с копчёной свининой, утка с яблоками (кому-то повезло на охоте) и пирог с капустой и яйцами – из чистой белой муки!

За обедом подавали превосходный кларет. Подобное вино Клаус Хайнц пил в доме купца. Больше ни у кого такого в Ниене не было. Тронстейн и Малисон были как-то связаны вместе. Связи их Клаус Хайнц не знал, и подозрение, что семья купца погибла неспроста, а сам купец выжил как бы чудом, поселилась в нём.

«Или просто удача была в этот день не на их стороне», – подумал старший письмоводитель, но постарался отогнать эту глупую мысль и сосредоточиться на людях, с которыми поручил встретиться бургомистр юстиции.

Статная, давно в теле, с крючковатым носом и большими навыкате глазами Анна Елизавета напоминала королеву Кристину, однако глаза имела светло-голубые, а волосы почти белые, в которых оставалась неразличимой седина.

Сидящая напротив старшего письмоводителя Рёмунда Клодина унаследовала немало отцовских черт – с конской челюстью и крупным прямым носом, она обладала пшеничного цвета волосами и сметливым взглядом серых глаз. Их она практически не поднимала на гостей, словно хотела скрыть приходящие на ум мысли, которые находила излишне дерзкими для высказывания при посторонних.

Задав ей пару ничего не значащих вопросов, Клаус Хайнц убедился, что она совсем не глупа, а следует правилу «Молчание – золото». Она была наблюдательна, и, скорее всего, любознательна, могла сделать самостоятельные выводы, что превращало фрекен в настоящий тайник с сокровищами о жизни Бъёркенхольмхоф и его обитателей.

Дочь сидела по левую руку от Анны Елизаветы, а по правую разместился управляющий Хильдегард Тронстейн. Прямой как шест и высохший как дерево, он имел лицо уродливое, искорёженное шрамами, чисто выбритое и высокомерное. Ел мало, говорил мало, но, когда говорил, показывал чистое столичное произношение, как у своей хозяйки и дочки её. Однако имелось в Тронстейне что-то странное. Клаус никак не мог понять, что именно. Что-то не сочетаемое. Какое-то несоответствие – неприятное, напрягающее, но трудно выразимое. Как будто он не тот, за кого себя выдаёт, или даже является фактическим хозяином хофа.

Два кавалериста, сидящие с торцов стола, будто слуги или стража, помалкивали. Хотя они привыкли есть с госпожой за одним столом и были приучены к этикету, роль их в усадьбе была определена где-то между управляющим и его сыном-конюхом. Они были шведами из восточных провинций, но вооружал и снаряжал их Бернхард Стен фон Стенхаузен из доходов поместья, а потому они считались приписанными к мызе Бъёркенхольм и только службу отправлялись нести в крепость.

«За ней кавалерия, и жена начальника ингерманландских почт нам это показывает, – подумал Хайнц. – Зачем ей это? Чего она боится? Она знает, что ей есть что скрывать от городских властей или от королевского фогта? Она боится, что мы будем задавать неудобные вопросы, и для отпугивания пригласила своих драгун? Даже если мы обратимся к подполковнику Киннемонду, офицеры в крепости могут договориться. За фру Стен фон Стенхаузен встанет армия, а городу окажется нечего противопоставить ей. Мы разве что можем петицию королеве отправить. А когда письмо дойдёт, то как оно будет воспринято в риксканцелярии? Только бургомистра Пипера можно в риксдаг отослать, чтобы он лично отстаивал наши интересы. Но это затянет выдачу преступника на годы».

И тут Клаус Хайнц осознал, что подозревает хозяйку, как только что подозревал Малисона, Тронстейна, да и Рёмунду Клодину – неизвестно в чём.

В любом случае, решил он, все сомнительные личности достойны пристального внимания, если на них пала тень сомнения дознавателя.

После обеда пошли разговоры о жизни стокгольмского света, которым охотно предалась Анна Елизавета и со всем усердием и пылом поддерживал в меру своих скудных познаний Пер Сёдерблум более для того, чтобы развлечь помещицу и угодить ей. Даже Рёмунда Клодина оживилась и принялась вставлять реплики, подтрунивая над матерью и поддерживая фогта. Кавалеристы развесили уши.

Потом заговорили о погоде.

– Небесное светило начинает обходить стороною наш прелестный край, – учтиво отмечал Пер Сёдерблум. – Божественное утро – уже сумерки.

– Скоро будут прекрасные зимние дни, когда ночь, – выросшую в столице Анну Елизавету было не удивить.

– И дождь. Зимой дождь, – продолжал настаивать фогт.

– И шквальный ветер с залива. Как в Стокгольме, – с ноткой ностальгии молвила генеральша.

– Хуже только в Гельсингфорсе, – поделился личными впечатлениями от разъездов по провинциям Сёдерблум.

Клаус Хайнц основательно заскучал, уставился на управляющего. Тот поймал его взгляд.

– В Ниен завезли превосходный английский табак из колоний Нового Света. Позвольте угостить вас, герр Тронстейн?

– С вашего разрешения, – повернулся всем телом к хозяйке управляющий. – Мы оставим вас ненадолго.

– Возвращайтесь обязательно, а мы пока поболтаем, – отмахнулась с радостью генеральша. – Благодарю, господа.

Вслед за ними встали оба отпущенные из-за стола драгуны. Учтивый фогт Сёдерблум угрозы не представлял и в конвое не нуждался.

Они спустились с крыльца. Клаус Хайнц приложил к перилам трость и достал кисет. Набили трубки. Один из солдат высек огонь, а другой изящно раздул трут и поднёс по очереди гостю и управляющему. Раскурившись, драгуны откланялись и отошли к своему флигелю. Там они встали вполоборота, делая вид, что незваный нотариус их совсем не интересует, но готовые прийти по первому зову Тронстейна. После тёплого дома пронзительный ветер с Невы чувствовался особенно сильно. Хайнц набрал полную грудь табачного дыма и не спеша выдохнул.

– Мы крайне далеки от того, чтобы беспокоить фру Стен фон Стенхаузен расспросами о деле, к которому она не имеет никакого отношения, – начал он.

«Надеюсь, фогт сейчас времени не теряет, пока Анна Елизавета разлучена с управляющим, и они не могут подсказывать друг другу», – подумал он.

– Но вам и вашему сыну, который работал с погибшим, я хочу задать несколько вопросов.

Тронстейн молча кивнул. Правый уголок рта тронула