Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

заставившему Тилля Хооде накрениться вперёд, стиснуть сплетённые пальцы и вытянуть шею. За немалые деньги и было разыграно заседание больше для него, чем для членов мирового суда, который постановил следующее:

– …Обвиняется в краже и за сей проступок приговаривается к возмещению потраченных денег, которые переходят к герру Тиллю Хооде в качестве наследства, а также к десяти ударам кнута либо штрафу в размере пяти марок. За бродяжничество Фадей Васильев Мальцев приговаривается к шести месяцам принудительных работ на благо города Ниена с последующей выдачей русским властям. Если же кто из почтенных бюргеров пожелает обратить его на этот срок в услужение с выплатой в казну возместительной суммы, пусть заявит об этом сейчас.

– Я желаю, – тут же сказал Егор Васильев сын Малисон.

– Герр Малисон, – совершенно не удивился мировой судья Грюббе. – По окончании заседания вы должны будете проследовать в канцелярию, чтобы мы внесли запись в книгу городских решений, и заплатить на месте деньги.

– Я могу одолжить подсудимому сумму, необходимую для покрытия недостачи и уплаты штрафа, – немедленно продолжил купец.

– Да будет так, – решительно постановил судья. – Уве, записал?

– Записываю…

– Герр Хооде, после заседания вы должны явиться в канцелярию магистрата для получения наследства и уплаты налога за него в городскую казну. Судебное заседание объявляется закрытым.

Это было мелкое дело о бродяжничестве и краже, которое мировой судья имел право рассматривать без участия выездного суда из Кексгольма, ибо касалось оно в итоге отчислений в казну Ниена.

Братья переглянулись.

– Скоро домой пойдём, – сказал по-русски Мали-сон.

Тайна, тайна

– Он знает о нас, Калле!

– Что именно он сказал?

Для этого разговора юстиц-бургомистр и старший письмоводитель отошли к началу Нарвской дороги, откуда до ближайшего двора было далеко, и местность вокруг просматривалась. Их могли видеть вместе, но не слышать.

– Он знает о моей семье.

– Что он ещё знает?

– Ни о чём другом не говорил. Может, не знает больше ничего, а может, не расстёгивает одежду до поры до времени. Он сказал, что ты в стороне от этого, то есть намекал, якобы ему известно о нашем знакомстве на родине. И мне до чёртиков интересно, откуда он это знает. И кто ещё знает? Знает ли фру Стен фон Стенхаузен? Знает ли королевский казначей?

– Вот и мне интересно, кто ему рассказал, – Карл-Фридер Грюббе наморщил лоб. – Но куда интересней, почему Тронстейн до сих пор скрывал?

– Придерживал на всякий случай, а сегодня достал нож из рукава.

– Если так, он был уверен, что никто не растрезвонит, ибо знают двое – знает и свинья. Значит, едва ли кто-нибудь ещё из местных осведомлён, включая фру Анну Елизавету. Иначе она разболтала бы дочерям, а те – прислуге, и к вечеру слухи дошли бы до Ниена.

– А последними узнали мы, кроме блаженного Сёдерблума, конечно, – закончил Хайнц и опёрся на трость, словно ему стало трудно держаться на ногах при упоминании фогта.

– Чем ты так разозлил управляющего, что он стал обороняться? – задумчиво пробурчал юстиц-бургомистр. – Такая угроза равна нападению, и я не стал бы считать герра Тронстейна принадлежащим к тем, кто разбрасывается словами.

– Из-за сына, вероятно. Я донимал его глупыми вопросами, как ты меня учил: главное не то, что ответит, а как ответит. Надо заметить, вопросы Ингмара тревожили, как и подобает глупым вопросам. Он путался и врал, но лгал как очевидец. Относительно Ингмара я уверен – парень невиновен. Почему-то больше всего беднягу напугали расспросы про священника. О том, что говорил плотник на исповеди. Я был там и видел, что Ингмар к лазарету не приближался и уехал вместе с мужиками на пароме. Оснований подозревать его в том, о чём нам известно, нет никаких. Однако возникает вопрос: о чём мы не знаем и чего боится Ингмар, полагая, что у нас имеются кое-какие зацепки?

Грюббе помолчал.

– О том, что творится в поместье под покровом всеобщего умолчания, – сказал наконец он. – Я поговорю с ленсманом. Игнац Штумпф наверняка знает о делах Бъёркенхольм-хоф много всякого. Если мне не удастся ничего выудить, я хотя бы пойму, что его рот набит серебряными марками.

– А он знает, – мстительно заметил Клаус Хайнц. – Игнац Штумпф давно служит ленсманом. В его случае возможно что угодно. Многие подсудные дела скрываются. Многие тяжкие преступления утаиваются. Подкупами, угрозами или грубым насилием оставляются безо всякого разбирательства в суде и без окончательного решения. Справедливости нет, и виновные не получают должного возмездия за совершённые злодейства.

– Тебе ли не знать, Унехт, – с усмешкой в голосе произнёс Грюббе.

– Забудь это прозвище! – вспыхнул старший письмоводитель. – Оно навлечёт на нас беду.

– Мы оба можем его забыть, но прошлое не забывает нас, как только что доказал управляющий.

– Мы должны поджарить Тронстейна на углях, или нам придётся бежать ещё дальше. Боюсь, на Русь.

Карл-Фридер Грюббе горько рассмеялся.

– Кем мы будем в Московии даже при деньгах? Мы не умеем торговать. В Москве живёт множество купцов из разных герцогств. То же и в Новгороде. Там хорошо налажен сыск. Меньше чем через год, с открытием навигации, о нас будут знать всё.

– Тогда займись своим делом. В Бъёркенхольмхоф обязаны понять, что мы опасны для них не менее, чем они для нас.

– А ты поговори с сыном плотника. Молодой Веролайнен часто бывал на мызе, а без отца, который мог вовремя осадить, у него теперь гораздо меньше причин утаивать от нас тамошнюю жизнь.

– Таким образом, мы сможем многое узнать о фру Стен фон Стенхаузен, – обрадовался Хайнц. – Это заставит их замолчать.

– А насчёт Тронстейна завтра отправим запрос в Стокгольм. Ко Дню поминовения узнаем, что это за птица.

Поговорим, брат

После бани, напарившись, сели братья Егор и Фадей за стол и начали разглядывать друг друга, будто раньше не видели. Да и точно – настала пора обозреть в новом облике.

– Ты стал похож на опалённое дерево, – отметил Фадей. – Крона и кора сожжены, но стоишь крепко.

– Потому что корни есть, – сказал Малисон. – Я хоть и живу на шведской стороне, а помню своих. Родню забывать неможно, прежде всего для себя самого. Память о ней тебя на ногах держит.

Сам он заметил, что Фадей тогда уж напоминает иссохшее дерево. За минувшие годы брат сильно отощал и состарился. Рубаха висела на нём как мешок. Бороду и волосья подровняли, но смыть отпечатки бродяжьей жизни никакая парилка не могла.

– Что случилось с твоей семьёй? В крепости о тебе чего только не говорят.

– Её кто-то убил, – скупо ответил Малисон и