Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

– У нас тут люди пропадают.

– Да они постоянно пропадают, – сказал Мали-сон. – Новые приходят. Ничем не лучше.

– Это точно, – сказал браумейстер Йенс, бросил взгляд на Фадея и повторил: – Это точно.

И тогда Малисон, выпятив пузо, поднял крухан:

– За холод, солод и совесть пивовара!

За совесть выпили бесспорно.

Бобыли загрузили. Во дворе с Петровичем спустили бочки с телеги, закатили в подклет и установили в дальнем углу на своём месте.

Управились вовремя.

* * *

Основательно зарядили дожди, как это бывает в осеннем Ниене – недели без остановки – и на службы преподобного Фаттабура начали собираться толпы. Обновлённая кирха была полна-полнёшенька. Заявлялась не только паства, а вообще все, чтобы потолкаться и посудачить, даже если не очень понимали язык проповеди. Аннелиса любила ходить послушать. И если раньше служанка держалась поодаль от Малисона и Айны с детьми, то сейчас она сидела с ним бок о бок. Брак их негласно считали делом уже решённым.

Каждое воскресенье Малисон повадился брать с собой и Фадея. Чем раньше соседи начнут считать его своим, тем для всех лучше. Он намекнул преподобному Фаттабуру, что паству ждёт прибавление, и встретил тёплую поддержку. В это воскресенье пастор много говорил о блудном сыне, о раскаявшемся разбойнике и о том, что для Господа возвращение в лоно грешника значительно ценнее безупречного поведения праведника.

– Вот, пребывает среди нас дитя божье, ненамеренно согрешившее.

Малисон толкнул локтём Фадея, тот встал на всеобщее обозрение и повесил нос.

– Он такой же наш брат и обещает стать добрым христианином, – благожелательно растолковал пастор. – Стопы его направил Господь, чтобы он пришёл к нам и нашёл мир. И хотя раб божий Фадей был обвинён в злодеяниях и заключён в узилище, справедливый городской суд пристально рассмотрел доводы за и против, и снял с него все подозрения. Перед законом он теперь очистился, и пусть будет очищен перед членами нашей общины.

И все молча закивали, совсем иначе глядя на обращённого в холопы бродягу.

С того дня начал Малисон убеждать брата перейти в латинскую веру.

– В церковь Спаса Преображения ты всё равно ходить молиться не будешь. Да и встретишь ты там недоверие и незаслуженную хулу. Это ведь, по ихним понятиям, именно ты девку убил. А если не убил, то ограбил, что судом доказано. И получишь ты в кабацкой пьяной драке, в оконцовке, длинный пуукко в бок. Не надо тебе в Спасском появляться.

Фадей призадумался.

– Через полгода же меня на Русь выдадут? – спросил он.

– Или не выдадут. Такое не скоро делается, – утешил купец. – Пока они возятся, ты по русскому закону через полгода жития в моём доме перейдёшь на десять лет ко мне в холопы. Коли так – выдачи нет, коли я тебе вольную не выпишу для жизни на русской стороне, куда ты не особо стремишься. Всё на годы затягивается легко, а на десятки лет запросто. Ты по ходу времени можешь и короне шведской присягнуть, да остаться здесь навсегда. С той стороны бодаться за тебя никто не будет. Ты безземельный и никому не нужен. Живи в Ниене. Будешь ходить в кирху, опчество к тебе обвыкнется, торговлишку собственную откроешь, потом и в бюргеры возьмут. Но сначала надо принять латинское крещение.

Речь купца журчала как ручей и без выхода лилась брату в уши.

– Скажи тогда, каково оно, в латышах-то? – заинтересовался Фадей.

– Латинская вера ничуть не хуже православной, разве что слабее. Постов меньше. В церкви всем положено сидеть, не токмо немощным.

– Разве вера это? – удивился Фадей.

– А люди крепкие, особливо датчане. Да и шведы спуску не дают.

– Ничего, что я здесь чужой?

– Чтобы община к тебе привыкла, ты должен чаще ходить на службы и разговаривать с людьми.

– Они же немцы, – испугался Фадей. – Как с ними говорить?

– Или хотя бы стараться. Тут некоторые по-русски понимают, кто имеет к этому способности. С ними и налаживай связи. Языки учи.

– Кто со мной будет говорить? Кто меня знает?

– Я знаю, – веско ответил Малисон. – Аннелиса знает. С солдатом ты познакомился, правда, он ходит в кирху Ниеншанца и не нашей общины человек. Зато тебя знает нотариус Хайнц и бургомистр юстиции, – добавил купец без тени насмешки. – Они на службах в первом ряду сидят.

– А мы в заднем.

– Мы из другого теста, – обиняками объяснял брату Малисон.

Очевидец

Клаус Хайнц встретил молодого Веролайнена на рынке. Повезло не ехать в дальнюю деревню по слякоти.

– Хеи, Вало, – окликнул Хайнц его по-фински. – Ты-то мне и нужен. Идём в ратушу.

Робея и опасливо комкая озябшими пальцами шапку, сын плотника следовал за ним по пятам. Прежде Вало Веролайнен не был в таком величественном и красивом здании. Почти как храм, только почему-то боязно. Здесь царил не Бог, а Закон – как Дьявол, только хуже.

Городской нотариус ввёл юношу в большую комнату, где было очень много бумаги. Сын плотника никогда столько не видел. За столами сидели и писали двое очень важных городских служащих.

– Фредрик, Уве, сходите-ка в «Медный эре», – распорядился по-шведски старший письмоводитель.

Писари переглянулись, но беспрекословно встали и вышли, кидая испытующие взоры на паренька. Зачем его Хайнц притащил аж из Койвосаари-бю? Почему не сразу к юстиц-бургомистру?

Таинственные дела.

Старший письмоводитель никогда не отсылал их прежде. Его поступки становились всё более загадочными.

Будет о чём потрепать языками за кружкой пива со снапсом.

– Знаешь, почему ты в магистрате, Вало? – строго спросил Клаус Хайнц, едва туфли писарей простучали до конца лестницы.

– Нет, господин нотариус, – сын плотника был во всём подобен своему отцу, и в простоте натуры не менее.

Клаус Хайнц почувствовал себя на своём месте.

– Я желаю выслушать о той ночи, когда зарезали йомфру Уту, дочь шорника Хооде, а твой отец ночевал в Бъёркенхольм-хоф. Что там было? Рассказывай.

– Меня не было там.

– Твой отец был. Он всем рассказал. Я знаю. И теперь желаю услышать от тебя самого. Говори немедленно.

– Отец никому не рассказывал, – признался Вало. – Кроме… нас.

– Кого «вас»?

– В деревне… И ленсману, герру Штумпфу.

«Какое прелюбопытное открытие», – подумал старший письмоводитель.

«И вся деревня знает», – тут же подумал он.

«А ещё кто?»

«Все!»

«Знают на той стороне все».

– Говори, Вало, – приказал Клаус. – Возможно, ты скажешь что-нибудь, о чём я ещё не слышал.

– Да, герр Хайнц, – запинаясь, ответил Вало.

Сын плотника был выше Клауса, у него были светло-рыжие волосы, курносый с веснушками нос и голубые глаза. Ему было лет пятнадцать. Он не выглядел