Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

избежать их не получится. Он может попробовать замести следы, но внимательный дознаватель обнаружит, в свою очередь, следы заметания, которые могут рассказать ещё больше о преступнике. Когда мы устанавливаем весь «крест преступления», в середине обнаруживается преступник.

– Сам собой? – удивился бургомистр Пипер.

– Да, – с достоинством кивнул Грюббе. – Когда вы точно установите все части креста, тогда и явится вам преступник. Важно обнаружить их полностью и отличить истинные от ложных. Место преступления открывает дознавателю следы рук, ног, лап или копыт. Часто на месте убийства бывают волки или собаки. Возникают отличные от прочих отпечатки колёс, подков или полозьев. Иногда остаются надписи на стенах, сделанные кровью или экскрементами. Обычно это экскременты писателя, но бывает, что и его жертвы. Их тоже надо различить правильно.

– Как же вы их различаете?

– На вкус, – было не понять, всерьёз ли говорит юстиц-бургомистр, но Генрих Пипер ему поверил.

Карл-Фридер Грюббе мог.

– И всё же, – задумчиво сказал Генрих Пипер. – И всё же… Нельзя ли было с Уве побережнее?

– Сейчас зима, – каменное сердце бургомистра юстиции не ведало жалости. – С делами магистрата справился бы и один Хайнц. А ведь у нас есть ещё Фредрик.

– То есть вы намерены потратить весь запас писарей, всех трёх?

– Двух, если понадобится, – хладнокровно ответствовал Грюббе. – Я в них не уверен, они – городские. Но Клаус – мой, – это он выделил особенно.

Бургомистр Ниена глубоко затянулся. В трубке заалел табак. Пипер кивнул и долго молчал.

– Уве поправится, – заверил юстиц-бургомистр. – Он прямо сейчас может переписывать бумаги и прибирать в ратуше, только стал немного молчалив. Однако ему следует отлежаться. Пусть его утешает преподобный Фаттабур.

– А теперь вы его подозреваете?

– После того, как он полез в петлю, не у одного меня возникла уверенность, что Уве боится наказания. У него за душой наверняка что-то есть. Какая-то вторая жизнь, раскрывать которую категорически неприемлемо. Не сказать, что он особенно находчив в умении избежать этого.

– Вы поверили мальчишке-финну и усомнились в нашем Уве, – укорил его бургомистр Ниена.

– Нет, не поверил, но когда узнал о свидетельстве Вало, я что-то почуял. Подозрительный запашок. За ним что-то кроется. Сомнение дознавателя – ничуть не менее важная вещь, чем улика, – поведал Грюббе, отпил вина, долго водил дном бокала по столешнице, вглядываясь в хрустальные стенки и отсверки свечи, а потом сказал: – Я стараюсь добросовестно выполнять служебные обязанности, в чём принёс клятву лучшим людям нашего города. Пусть год выдался кошмарным, но мы всё раскроем.

Подуло холодным ветром, пламя свечи пригнулось так, что едва не погасло.

Кто-то открыл входную дверь.

Сквозняк пропал.

Дверь закрылась.

По полу затопали, стряхивая снег.

– Фредрик! – крикнул юстиц-бургомистр. – Проверь.

Писарь уже и сам торопился узнать, что за незваный гость пожаловал в ратушу и с какой целью. Он скатился по лестнице. Бургомистры прислушивались. Внизу звучали голоса. Вроде бы два. Потом по лестнице застучали каблуки.

Поднимались двое.

– Герр Штумпф, – доложил Фредрик, отворив дверь.

Ленсман был в бесформенных зимних туфлях, кожаных гетрах, овчинном полушубке и заячьем треухе, покрытом снегом. Полушубок был подвязан кушаком. Поверх на перевязи болтался палаш.

– Давно не виделись, – вместо приветствия сказал ему юстиц-бургомистр.

В полутьме были видны белые от инея борода, усы и брови. Ленсман отдувался с мороза.

Бургомистр Ниена вежливо поздоровался, не снимая ног с крышки жаровенки. Он чувствовал, как по икрам в чулках задувает.

– Я принёс вам убийцу в мешке, – самодовольно заявил Игнац Штумпф.

У ленсмана не было мешка. Руки его вообще были пусты. Даже рукавицы – за поясом.

Бургомистры ждали.

– Если вы мне нальёте, я назову имя.

Ленсман кинул на скамью шапку и принялся расстёгивать полушубок.

– Ах, вымогатель, – с облегчением улыбнулся бургомистр Пипер.

– Фредрик, неси бокал! – гаркнул Карл-Фридер Грюббе.

Зверь внутри

В тёплой избе теперь жили все – и Фадей, и солдат из крепости. Братец спал на печи, а постоялец – на ларе. В свётелке за закрытой дверью было прохладней, но наваливали две перины, в ноги клали оловянную жаровенку с угольками, да тем и спасались. Когда под боком тёплая Аннелиса – сон как в летнюю пору.

В то утро Малисон пробудился поздновато. Затемно – теперь всегда было темно, – но чувствовалось: час сильно утренний. Слышно было, как Фадей вывалил перед печью дрова. Коротко перекидывался словами с солдатом. Пожив среди чухны, Фадей начинал мало-помалу тянуть по-чухонски. Солдат из Ниеншанца и Аннелиса охотно учили его новым словам.

Малисон лежал с открытыми глазами. Глядел в тускло пестреющее при свете лампадки окошко, затянутое снаружи изморозью и бликующее как зеркало. Раздумывал, почему заспался и что удерживает его в постели.

Необычное было утро. И купец пробудился поздно, и солдат не торопился в крепость.

Когда на улице развиднелось, заскрипел снег под полозьями. По двору прошаркали шаги, в дверь для приличия стукнули, потом кто-то зашёл в сени. Солдат подхватился, как ждал.

Малисон быстро выбрался из-под перин и вышел.

Дверь в сени была открыта. В проёме был виден синий кафтан, перекрещенный жёлтыми мушкетёрскими ремнями.

– Пошли, – сказал по-шведски посланец.

– Он на месте, – ответил так же по-шведски солдат и быстро оделся.

У них всё было уговорено.

Малисон слышал, как солдат спозаранку бродит по дому, выходит во двор. «Следил!» – понял купец и тоже стал одеваться.

– Мне пойти? – спросил Фадей.

– Как хочешь, но держись за мной и помалкивай.

Аннелиса ничего не сказала и даже не удивилась. Она любила ходить по соседям. Пряталась в сенях, наружу нос не показывала, слушала в узкую щель приоткрытой двери. Однако делилась открытиями скупо, приберегая для лучшей поры, когда их возможно будет выдать с наилучшей для себя пользой. Если её не спросить, то она и не скажет.

«Они все что-то знают?» – купец вышел во двор, подвязывая кушаком овчинный тулуп.

Выборгская улица оказалась полна народу. Соседи выбрались поглазеть, а напротив ворот Саволайнена ждали сани и синела военная форма.

Рывком распахнулась дверь на крыльцо. Солдаты выдернули упирающегося Тойво. Двое волокли за руки, третий вцепился в плечи, придавливая Глумного, а тот бился с таким отчаянием, что три дюжих шведа едва его удерживали. Они чуть не навернулись со ступенек. Тойво вдруг обмяк, притих и как будто сдулся, стал меньше, но тут же выдернул руку, развернулся и забился с дьявольским остервенением. Истошно заголосил и плюнул в лицо солдату.

Мушкетёры сбили Тойво с ног, повалились на него, стали заламывать руки. Они барахтались в снегу, а из сеней выглядывали мать и прочие детишки.

Тойво принялся кричать, что его незаслуженно мучают,