Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

только не знали, кто навёл. А когда он подрос, то повадился бить кур – хвать за голову и давай крутить. Цыплят давил просто ладонью. И тогда мы с Лаймой сообразили, что это – подменыш. Нечисть крадёт из колыбели человеческих детей и подкладывает своих, ненужных. Видать, с нами эта беда приключилась. А когда Тойво принялся поджигать стога в поле, нас чуть на вилы не поставили. Вот мы и перебрались из Саво куда подальше, где нас не знает никто. В Ингерманландии Тойво как будто полегчало. А потом родилась Хилья, и он стал за ней подглядывать. Ещё и Ритва народилась. Мы не допускали Тойво к младенцам, но мать заметила, что с гусями творится что-то неладное. Тойво уже двенадцать исполнилось, и гуси стали хромать, а потом принялись дохнуть странной смертью. Мы перестали держать гусей, раз уж они у нас не приживаются…

– Вы заставали Тойво за совокуплением с птицей? – спросил бургомистр юстиции, а Клаус Хайнц перевёл на финский.

Саволайнен повесил голову и долго смотрел в пол. Он сидел на стуле, одинокий, посреди пустого зала заседаний. Прибитый пристальными взглядами дознавателей.

Снисхождения не было даже в глазах пастора. Если купец решил признаться во всех чужих грехах, преподобный Фаттабур на время утратил к нему сочувствие.

– Да, – хриплым голосом выдавил Саволайнен из своего нутра ужасное свидетельство. – Заставали. Не раз. Я порол Тойво как мог. Сажал его в погреб. Кормил хлебом и холодной водой, чтобы он обессилел. Мы и сейчас так делаем.

– Тойво вам возражает? – спросил Генрих Пипер.

– Нет, – трескучим голосом проронил Саволайнен. – Перестал возражать. Он понимает что-то про себя. Но что – Бог весть. Он жалуется соседям, и только.

– Здесь, в Ниене, он поджигал? – спросил Грюббе.

– Пытался поджечь сеновал, – финн поднял голову и скорбно посмотрел на него. – Я застал и потушил.

– Он совокуплялся со скотиной?

Плечи Саволайнена обвисли, голова упала, будто из него выдернули хребет.

– Да, герр Грюббе. Всё время. Мы для этого держим овец – чтобы он не посягал на девочек. Порка мало помогает ему. Тойво понимает, что это плохо, но совсем остановиться не может. До первого снега мы держим его на сеновале, а зимой он спит в сенях. Там же и посуду режет.

«И может незаметно ходить по ночам, куда ему вздумается», – подумал Хайнц.

– Зачем ты подарил ему цепочку со змеёй? – грубо и резко сказал юстиц-бургомистр, протягивая над столом украшение.

– Дарил? – удивился купец. – Я никогда Тойво ничего не дарил. Какую цепочку? Зачем ему? Он не носил ничего ценного.

– Где он её взял?

– Не знаю, – замотал головой Саволайнен. – Такие ценности не носит даже моя Лайма. А Тойво? Это бабское украшение. Да и взять ему неоткуда.

– С кем водит дружбу ваш Тойво? – поинтересовался ленсман Штумпф.

– Когда Тойво в себе, он общительный и добрый малый, – заторопился Саволайнен, но Грюббе его прервал:

– Вы находитесь под присягой, которая является залогом спасения вашей души. Отвечайте правдиво, пока у вас есть возможность засвидетельствовать истину, чтобы не менять показаний перед судом, а нам для окончательного выяснения не пришлось подвергать вас пытке.

Он сказал это на ломаном финском, но Хайнц увидел, что Саволайнен понял.

– Тойво все недолюбливали за то, что он иногда издевается над людьми словесами и гримасами, но девицы его жалели.

– Кто именно?

В ратуше наступила мёртвая тишина.

– Ута, дочь шорника Хооде?

Саволайнен сидел в оцепенении. Он, казалось, не понял. А потом как понял!

– Ута? Нет! Она в его сторону вообще не смотрела. Линда была его лучшей подругой. Может быть, Эльза – временами… Но Ута? Они в последний год стали перебрасываться словами, – боясь пытки, купец говорил, что на самом деле видел. – Но они всегда переговаривались через забор. Герр Хооде недолюбливает нас и относится, можно сказать, с неприязнью. Спросите соседей! Он не нашей общины и не нашего языка.

– А дети ваших соседей и по всему вашему концу? – въедливо осведомился ленсман.

– Они были заодно, – промолвил подавленный сыплющимися со всех сторон вопросами Саволайнен.

Грехи ночи

Финн как следует не пьян, пока может лежать, держась за пол. Валттери Саволайнен и не напивался по-настоящему. Отлежавшись, он поднимался, чтобы снова усесться за стол в «Бухте радости». Он всегда возвращался домой на своих ногах, иногда ведомый под руки сердобольными бюргерами. Лавку он почти не открывал. Пятно позора Саволайнен смывал самым надёжным средством и поодаль от честных горожан – в опустевшем бордингаузе, куда к нему потянулись сочувствующие. А хозяин стал привечать в пустую зимнюю пору источник эре и марок – вожака нечестивых и его свору, не более грешных пред лицем Господа, нежели моряки.

Даже вдовые чухонки из окрестных деревень, прознав о неурочном изобилии, принялись снувать к месту работы, и на них находился спрос.

В ратуше сидели два баварца, как их стали называть горожане, отчуждая от себя, – Грюббе и Хайнц, приплывшие с далёкой чужбины на одном корабле. Люди без прошлого, как многие в этом городе. Они вызывали на допрос людей с прошлым и дотошно расспрашивали об их соседях. Допрошенные под присягой без утайки рассказывали всё, о чём спрашивали, добавляя от себя многое из того, что накопилось за годы жизни в Ниене, да припоминая старые обиды, потому что в Мекленбурге тоже были соседями, и всем находилось, что делить. С каждой дачею показаний список вопросов приумножался. Два ушлых баварца выуживали из бюргеров и их жён всё больше и гуще, а горожане начали разделяться на тех, кто облегчил душу и встал на сторону следователей, и на тех, кто облегчил душу и встал на сторону купца Саволайнена.

Они тем более сплотились в «Бухте радости», что на сторону купца Саволайнена перешёл купец Малисон. Они собирались за длинным столом, голова к голове. Изливали душу и перемывали кости противной стороне.

Вызываемые на допрос бюргеры распустили злые языки и охотно рассказывали правду. Так один оговаривал другого, а вместе они единогласно свидетельствовали против третьего. Кронофогт и юстиц-бургомистр не могли оставить без внимания ничьих наветов, а посовещавшись вечером, составляли список тех, кого надо было вызвать для снятия показаний по вновь открывшимся обстоятельствам, и следующий день был ничуть не лучше минувшего.

Принимали они свидетелей каждый в своей комнате и со своим писарем, но поток, разделённый надвое, вдвое меньше не становился. Он и не думал иссякать. Канцелярия тонула в бумагах. Клаус Хайнц, читая и распределяя их, с ужасом думал, кто будет это всё переписывать набело. Он отсеивал заведомо не относящиеся