Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

В сенях оббили с обуви снег. Тронстейн предложил гостям не разоблачаться, за что Клаус Хайнц был крайне признателен. За отворотами ботфортов лежало по маленькому пистолету. И если их присутствие можно было объяснить голодными в зимнем лесу волками, то остаться в усадьбе без оружия под рукой оказалось бы совсем плохо. Бог знает, чем обернётся беседа.

А разговор предстоял сложный.

Хильдегард Тронстейн усадил гостей за стол на скамью, а сам уселся напротив них на жёстком стуле с высокой спинкой. Положил руки на подлокотники и замер с каменным лицом, показав таким образом готовность внимать.

– У меня к вам возникли вопросы, герр Тронстейн, – сказал Грюббе. – И я хочу получить на них ответы.

– Говорите, – сказал управляющий.

«Какой ясный стокгольмский выговор», – подумал Хайнц и утвердился в своих догадках.

– Первое, о чём я желаю спросить вас, герр Хильдегард, кто вы на самом деле и кем вы приходитесь Ингмару Тронстейну? – деловито начал опрос юстиц-бургомистр. – Или мне называть вас «фрекен Хильда»?

* * *

– Вздор.

Управляющий вцепился пальцами в подлокотники, глаза блеснули холодным огнём.

«Боится», – подумал Хайнц.

– Что вы себе позволяете? Если вы приехали ко мне домой оскорблять меня, вам лучше покинуть его. Немедленно.

Юстиц-бургомистр в подобных случаях никогда не проявлял чувств. Вот и сейчас он объяснил ровно и деловито:

– У нас нет умысла наносить вам оскорбление. Мы – должностные лица на службе магистрата. Мы выполняем свой долг, наложенный на нас присягой городу, – устанавливаем истину.

– Вы обозвали меня чужим именем.

– Какое же ваше имя?

– Вы знаете его.

– Мы до недавнего времени тоже считали, что знаем, но сейчас не уверены в этом.

– Мою личность может подтвердить фру Анна Елизавета и герр Бернхард Стен фон Стенхаузен лично.

– Подтвердить на суде? – с ноткой любопытства спросил Карл-Фридер Грюббе. – Под присягой?

– Да, – сухо ответил управляющий.

– Это вызовет серьёзные разногласия с риксканцелярией. Возникнут даже разночтения с церковной книгой, – укоризненно заметил юстиц-бургомистр. – Вот ответ из магистрата Стокгольма. Хильдегард Йёргенсон Тронстейн умер, оставив единственного наследника – Ингмара Хильдегардсона Тронстейна, потомственного дворянина, который, как нам известно, служит конюхом в Бъёркенхольм-хоф и ведёт скромную жизнь кучера при фру Анне Елизавете. Возникает закономерный вопрос: кому досталось его имущество, если из живых родственников столичный магистрат обнаруживает разве что сестру Хильдегарда Тронстейна – Хильду, появившуюся на свет в один день с ним?

Клаус Хайнц выудил официальное письмо и положил на стол. Управляющий потянулся к нему, но Грюббе быстро прижал бумагу с обеих сторон.

– Нет, нет. Из моих рук, – предупредил он. – Разумеется, мы получим точно такое же снова, но потеряем время.

Откинув голову далеко назад, управляющий с трудом водил глазами по строчкам.

Шрамы на его лице наливались кровью.

– Называйте меня Хильдегардом Тронстейном.

Было понятно – не вспылит. Против двоих решительных и наделённых властными полномочиями мужчин шансов у знаменитого свирепым нравом управляющего не было. Даже если учесть, что гости не станут применять оружие.

– За много лет я привык к этому имени.

– «Привыкла».

– Привыкла, – согласилась Хильда.

– Думала, я не узнаю? – Грюббе мрачно и торжественно улыбнулся. – Это королевский фогт Сёдерблум никогда бы не понял. А вот ленсман Штумпф давно выведал, верно?

Хильда молчала, и юстиц-бургомистр кивнул сам себе.

– Конечно, проведал. Старый волк знает всё обо всех.

– Почти обо всех, – в голосе управляющего звучала неприкрытая угроза. – Он не знает о былых днях баварского фогта и секретаря нотариуса в Нюрнберге. А ведь они славно тогда порезвились со своей шайкой, отправляя состоятельных горожан на тот свет со всем семейством, чтобы прибрать к рукам их имущество. Ты запутывал следствие, а ты, – указала пальцем Хильда на съёжившегося Хайнца, – подделывал нотариальные записи. Ты даже свою семью отравил. Сам? Нет? Конечно, не своими руками, ты слишком слаб для таких поступков. В любом случае, ваша банда пошла на виселицу, и только вы бежали от возмездия, прихватив с собою, что можно было унести.

Они долго сидели недвижно.

«Когда я слышу слово “Нюрнберг”, моя рука тянется к пистолету», – думал Клаус Хайнц, но не мог решиться.

– Если знаешь ты, почему не знает Игнац Штумпф? – наконец спросил Карл-Фридер Грюббе. Голос его звучал невозмутимо.

«Знают двое – знает и свинья, – смекнул Хайнц. – А если все знают и молчат, запугивать нас обнародованием всем известного едва ли получится».

В душе его забрезжила надежда, что разговор как-нибудь выедет на твёрдую почву согласия, и стрелять в Бъёркенхольм-хофе вряд ли понадобится.

– Не дело черни лезть в дела господские. Крестьяне должны усердно работать, а ленсмана удел – собирать с них налог без недостачи, да вникать в их быт, чтобы знать, кто в чём провинился. Но выше хутора деревенщине не следует задирать нос. Игнац Штумпф надёжно взнуздан нами с госпожой и никогда не взбрыкивал.

«С госпожою они заодно, – отметил Клайс Хайнц. – Это не значит, что он несведущ в тайнах господ. Если Штумпф не показывает этого, то ты не так умна, Хильда. А сама ты узнать не можешь».

– Кто, кроме тебя, ещё знает? – спросил Грюббе. – Кто тебе рассказал?

– Люди. А вы боитесь?

– Нет, – спокойно и мягко ответил юстиц-бургомистр. – Мы присягнули на верность Её Величеству королеве Швеции и принесли клятву магистрату Ниена. Что нам теперь юрисдикция герцога Баварии?

– Из Ингерманландии выдачи нет, – скорее для самоуспокоения, чем для убеждения противника, выпалил Клаус Хайнц.

На одервенелом лице управляющего шевельнулись только узкие губы:

– А честь? Когда все в Ниене узнают о вашем грязном прошлом, сумеете ли вы усидеть в магистрате?

– Сумеем, – твёрдо ответил Грюббе. – Лучше нас тут никого не было. И не будет. Мы ничем не опорочили себя в городе, а для бюргеров, съехавшихся из разорённых земель и знающих за собой и соседями немало дурного, наши прегрешения не выглядят какими-то изрядными. Этот край света повидал немало грешников и ссыльных. В Ниене даже датчане-хаппсманы становились ратманами. А сейчас, в ходе следствия, мы собрали немало слухов, сплетен и добрососедских наветов. Так много, что не знаем, что с ними делать. Почти всякий опрошенный бюргер страшился, что его могут заподозрить в нарушении закона. Мы же намекали, что знаем его былые грехи, о которых рассказали допрошенные ранее. Потому они говорили нам то, что могло опорочить земляка, в знак искренности и доброй воли, как будто это снимало с них подозрение или очищало от вины. Теперь мы знаем о них, а если они услышат сплетни про нас, что ж – мы всё равно будем держать бюргеров в узде, а они смогут о нас только перешёптываться. Потому