Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

Он лежал и думал.

Мягко храпела Аннелиса.

В ногах на перине, над маленькой жаровенкой с притухшими угольками, свернулась калачиком кошка Душка. Поодаль развалился кот Сеппо и сурово хрюкал пастью во сне, перекрывая порою чухонку.

За дверью негромко пререкались Фадей и солдат. Они стали хорошо понимать друг друга.

От домашнего уюта купец обратился мыслями к Сатане.

Не Враг ли рода человеческого толкнул продать верёвку Бенквисту, на которой тот повесился и самоубийством погубил свою бессмертную душу? Или Бент был искушаем бесом и поддался слабости наложить на себя руки?

Или старина Бент пал жертвой собственной похоти по собственному выбору, ввергнув в геенну огненную заодно и падчерицу? И была ли согласна Линда на грехопадение? А было ли согласие у Уты? Как они вместе загуляли с Ингмаром…

Нить рассуждений купца оборвалась.

– Антихрист, Зверь, нечистый дух, как тебя поймать? Помоги мне… – купец ударил себя по губам, но было поздно.

Он понял, что не обратился к Богу, и не потому, что не договорил. Помыслы его были в тот миг другие.

Тогда к кому же он обратился?!

Малисон лежал в страхе божьем.

– Господи, помилуй мя грешного, – бормотал он, объятый ужасом. – Господи, помилуй…

Малисон умолк. Он ощутил под пальцами недостающее звено.

Порочное.

Недостающее и Порочное.

Он нащупал его!

Ингмар был вместилищем Дьявола, сбитого на землю огненным кнутом Ильи-пророка.

Ингмар Тронстейн убил Уту.

Теперь купец был уверен в этом.

Он утвердился в своей догадке, когда вспомнил зарезанную семью.

Голова отдалась резкой болью в том месте, куда пришёлся удар.

Ингмар похитил кошель!

Он убил Грит, потому что та привезла Уту на Бъёркенхольм.

Старуха-голландка подначила дочь шорника вымогать у Тронстейна деньги!

Ингмар убил отца Паисия, потому что батюшка распознал в нём одержимого!

Ингмар всему виной!

Теперь Малисон знал это.

Он трижды возблагодарил Господа, каждый раз крестясь, повернулся на бок, обнял Аннелису и с чувством глубокого умиротворения заснул.

* * *

Купец встретил Ингмара там, где не ждал – на рыночной площади. Молодой Тронстейн держал в руке пучок сыромятных ремешков, должно быть, хотел сплести кнут.

Малисон заложил пальцы за пояс, разгладил кафтан. Посмотрел на Ингмара со значением и сказал на платте, который знала от рождения Ута, а швед из поместья едва ли:

– Ты одержим распутной Утой. В тебя вселились бесы.

Ингмар глядел на него с непониманием, но от обращения, а не от языка. Малисон это заметил.

– Жаль! – сказал купец по-русски и вздохнул. – Но ты обличён на людях. Теперь тебя ждёт ад.

Ингмар глядел на него всё более испытующе.

– Так! – постановил Малисон и добавил, как будто не обращаясь ни к кому, а только ко Всевышнему: – Ты душу дьяволу продал… – тут купец насупился. – И чёрт с тобой!

Ингмар понимал по-русски. Он понимал всё!

«Весь город искал, – вспомнил Малисон слова солдата. – Почему не нашли? Искали чужого, а это был свой».

Он развернулся и пошёл в лавку. Он вспомнил свою поездку в Бъёркенхольм-хоф на Ильин день и подслушивавшего Ингмара.

Злой, жгучий взгляд его купец чувствовал всей спиной.

«Я тебя нашёл», – думал Малисон.

Винный час

Упреждая губернаторский поезд, в Ниен прибыли слуги.

Лошадки, запряжённые цугом, тянули санные возки. Пару полегче, в которых сидели лакеи со своим нехитрым скарбом, и один длинный крытый, с поваром и мальчонкой, набитый деликатесами и кухонной утварью.

Как серые мыши, они промелькнули по Якорной улице, простучали полозьями по бревенчатому настилу Корабельного моста и скрылись в воротах Ниеншанца.

Чуть погодя на рынок пришли незнакомые люди, много и с разбором скупающие провизию, а с ними солдаты – таскать. Заглянули к Малисону.

– Говорят, у тебя есть хорошее вино? – спросил по-шведски ливрейный лакей с надменным лицом холуя.

– У меня – самое лучшее в городе, – радушно ответствовал Малисон, выходя из-за прилавка. – Извольте попробовать.

Он выудил из ящика бутылку, дёрнул из ножен пуукко и ловко сбил сургуч.

Фадей выставил три оловянные чарки.

«Этот от голода не помрёт», – оценил Малисон.

Солдат, сопровождающий лакея, жадно повёл носом, но ему никто не собирался наливать.

Купец вдавил пальцем пробку и налил вина. Снял с горлышка шнурок с этикеткой, протянул лакею.

– Кларет, из Бордо, самый лучший в Ингерманландии, – похвастался купец и подал чарку. – За здоровье Его Сиятельства!

– Скёоль, – озадаченно промолвил холуй, разглядывая неразборчивую надпись на бумажке. Отпил вина, подождал, распробовал и допил до дна.

Стукнул чаркой по прилавку.

– Давай ещё! – предложил купец (бутылка всё равно была раскупорена). – Скёль.

– Скёоль!

Вяло поторговавшись, более для проформы, лакей выложил серебро.

«Три дюжины господам офицерам – на вечер, – Малисон понял, что настал его час, но виду не подал. – Потом ещё придёт».

Он услал Фадея за санями, а пока брат отсутствовал, развлекал лакея разговорами, показывал товары и продал четвёрку табаку дрянного голландского, пару хороших перчаток и дюжину свечей.

Наутро, оповещённые и подготовленные, потянулись в крепость мужики. Везли освежёванных свиней и овец. Битую птицу и белую рыбу. Торговля двинулась в рост, но Малисон знал, что настоящее оживление рынка впереди.

Он ждал и дождался. Из ратуши заявились гонцы – Клаус Хайнц, а с ним Фредрик и Уве.

– Это время пришло, – сказал Малисон.

– Я знал, что ты мне оставишь, хотя и не просил об этом, – ответил по-шведски Хайнц, чтобы подчинённые тоже поняли.

– Со всем моим почтением к уважаемому магистрату нашего славного города, – чуть поклонился Малисон.

– Пару ящиков.

Уточнять нужды не было.

– Смотри, разберут, – обратил его внимание Малисон. – Только что в замок отправил пяток. На ужин хватит, а как распробуют, придут ещё.

– Задержишь для нас пару, – сказал по-русски старший письмоводитель, чтобы писари не поняли.

– Ещё чего угодно? – с учтивостью испросил на шведском купец. – Хорошего табака вирджинского? Есть отличные трубки! Может, фаянс возьмёшь?

– Трубки твои не прокурены. А фаянс? – раздумчиво молвил Клаус Хайнц и перешёл на русский: – Если у тебя фаянс в замке закупят, сколько мне?

– Одну пятую отпилю, – быстро ответил Малисон. – Ты ведь всё равно цену будешь знать.

– Треть, – сказал Клаус Хайнц.

– Тогда я им заряжу.

– Заряжай, они возьмут, – старший письмоводитель явно знал что-то, о чём не ведал Малисон. – Закупочную стоимость я, конечно же, узнаю.

– Договор! – купец протянул ему руку.

Клаус Хайнц расплатился за вино, фунт английского колониального табаку медвяного и пять дюжин свечей белого воска.

Сегодня денег никто не жалел.

– За нашего любимого генерал-губернатора фрайхерра Гюлленштерна!

– Теперь я понимаю, почему ты здесь живёшь, – поднял чарку Фадей.

День продаж, однако,