Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

И все присутствующие согласились, что уничтожать таможенный конфискат нецелесообразно, а нужно реализовывать его через ниенских купцов. Выручку же, оставив продавцам их наценку, делить на три части. Одна пойдёт в награду таможне, другая – в распоряжение магистрата, а третья – в королевскую казну.

– Контрабандистов имело бы смысл отправлять на полугодовые тяжёлые работы, – заявил Карл-Фридер Грюббе.

– Они из другой провинции, – вздохнул Лейоншельд.

– Мы ведь ловим бродяг и присуждаем им по шесть месяцев исправительных работ, после чего выдаём обратно на Русь или в Эстляндию. В зависимости от того, откуда они забрели, – сказал бургомистр юстиции. – Чем финны хуже?

– Мера достойная, – признал генерал-губернатор. – Наша соседняя провинция – всего лишь одна из пяти вокруг Балтики.

Бургомистр Ниена кивнул, на лице его появилось мечтательное выражение.

– Принятие этой меры потребует внести серьёзные изменения в законы, – отец Магнуссона изучал право в университете Уппсалы, и его дед, и прадед; Иеремиас Магнуссон отъехал в самую захолустную провинцию, чтобы с должности судьи Ингерманландии перейти в штат риксканцелярии, и поэтому выказывал себя сторожевым псом Закона. – Контрабандисты Ниена, ввиду ничтожной роли нового города в делах королевства, не могут явиться основанием для выдвижения такого требования, при всём уважении, герр Пипер.

Генриху Пиперу будто плюнули в лицо.

– Понимаю, – бургомистр будто утёрся. – Мы имеем дело с тем материалом, которое даровал нам в этом краю милостивый Господь. И да простит нас Бог, если мы пытаемся вылепить что лучшее из имеющегося в наших руках.

– Ибо воистину, – подтвердил пастор Фаттабур. – Пестрота здешнего населения способна ввести в смущение любого пробста.

Уве и Фредрик принесли из печей «Медного эре» двух гусей, местной породы, некрупных. Лакеи быстро и ловко разложили мясо по тарелкам. Откупорили новые бутылки и наполнили бокалы.

– Они творят не подобающие человеку деяния, – поддержал пастора Клаус Хайнц, и все посмотрели на скромного нотариуса, который был ярко освещён и притом доселе неприметен. – В ходе дознания они как в капле воды показали нам все грехи мира.

– Суд скоро увидит собранные нами показания бюргеров, – кинулся на выручку добросердечный фогт Сёдерблум. – Они представляют собой Гордиев узел грехов и откровений.

– Которые можно разрубить только мечом. – Грюббе мрачно усмехнулся. – Мы надеемся на вас, Ваша честь.

Иеремиас Магнуссон внимательно смотрел на бургомистра юстиции, будто видел его впервые. Они встречались на сессии выездного суда в прошлом году, когда судья только заступил на должность, но в тот раз в Ниене не произошло ничего примечательного, что могло бы врезаться в память.

– Виной тому непомерное пьянство здешних мест. – продолжил благочестивый Пер Сёдерблум. – Оно ведёт к разрушению устоев морали и, как следствие, законопослушания. Хотя по природе своей местный народец – добрый народец.

Слушая королевского фогта, все закивали снисходительно и выпили не чокаясь.

– Беда финна в том, что когда он не пьян, он трезв, – рассудил генерал-губернатор. – И неизвестно, какое состояние для него хуже. Это касается савакотов, это касается ингрекотов. В этом отношении разницы между ними не существует.

– Но наш спасаемый Господом край населяют и другие племена, – молвил пастор Фаттабур. – Они не только схизматики, но некоторые, по сути, самые настоящие язычники.

Эрик Карлссон Гюлленштерна сказал всем, чтобы никто не ушёл не окормленным:

– Мы поставлены здесь для того, чтобы управлять отсталыми народами, многие из которых близки к животному состоянию, и удел их – служить людям.

Говорить можно было без стеснения. Кроме шведов, в ратуше находились только два баварца – Грюббе и Хайнц. Несмотря на высокую должность, Эрик Гюлленштерна, который учился в менее почётном университете Хельмштедта, уважал нюрнбержцев как более просвещённых и слегка опасался их познаний.

И генерал-губернатор продолжил:

– Самыми близкими к людям показали себя финны из Саво. Но и они не лишены дикости, ибо их преступность, следствие бездушной жестокости, равна их скотской сущности. Ингерманландские финны стоят на значительно низшей ступени развития и не скоро смогут дорасти до привилегии высказывать собственное мнение в ландтаге. Едва ли когда-нибудь эта честь окажется им доступна. Остальные же племена, населившие сей скудный край после Всемирного Потопа, недалеко ушли от звериного состояния, ибо предпочитают жить на пустых берегах и в лесах, не пробуя даже для строительства использовать камень.

– А славяне? – робко вопросил Сёдерблум.

Эрик Карлссон Гюлленштерна посмотрел на кронофогта как на живность, извлечённую из волос. Этому учёному человеку он обязан был преподнести государственную мудрость и жизненную силу практики управления.

– Славяне пришли сюда в изгнание, влекомые силой франконских вождей, и являются носителями чужой, пусть и человеческой культуры, непонятной исконным жителям, – пояснил генерал-губернатор. – Пока их схизматическая ересь не вступает в противоречие с нашей властью, трогать славян и примкнувших к ним автохтонов нецелесообразно. Рядом лежит огромный спящий зверь. Не будем его будить.

Тут все признали, что будить зверя не надо. Достаточно на западе войны, суровой, опустошительной, более не приносящей королевству прибыли, как было прежде. И неизвестно ещё, чем она кончится.

Магистрат встретил генерал-губернатора и суд приличествующим образом. Старший письмоводитель даже намекнул губернаторскому лакею, что посуда в ратуше значительно лучше, чем та, которой располагает для приёма в замке генерал-губернатор. И подсказал, у кого её можно приобрести прямо завтра.

Лакей дал ему за подсказку серебряную марку.

В конце ужина Эрик Карлссон Гюлленштерна обозначил ближайшие перспективы:

– После праздника Рождества Христова мы приступим к дознанию и пыткам.

Антихрист ловит купца

В Рождество ударил мороз. Днём холод только крепчал, однако звонарю было чем погреться на колокольне. Весь праздничный день ему надлежало услаждать уши бюргеров и отмечать время службы своим искусством. Чертыхаясь и скрипя ступенями, взбирался он по лестнице, чтобы продолжить дело, и дробно скатывался к церковной печи, когда дело было закончено.

– Господи, за что такое наказание? – вопрошал он.

Когда народ повалил из кирхи, люди с удивлением узрели в небе над Ниеном золотой диск размером с эр-туг. Неужели солнце даровал на Рождество Сына Своего милостивый Господь? Не каждый год такое случалось. Не веря своим глазам, прихожане толпились на церковном дворе и у ворот, и совсем запрудили Среднюю улицу.

Малисон задерживаться не стал. Из Кьяралассины приехали старики с детишками – послушать хор и проповедь. Из кирхи сразу пошли домой. Аннелиса, шустрая и раскрасневшаяся с мороза, казалось, помолодела лет на десять.

Это был светлый праздник. Накануне Малисон продал губернаторскому лакею весь фаянс, который стоял без движения в лавке шестой год, отстегнул Хайнцу его долю, а теперь имел повод не рассиживаться в битком набитой избе, а побродить с приятелем по ночным улицам и