Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

– Я слышал, ты продаёшь какое-то чудное вино. – Голландец явно наблюдал за лавкой и воспылал желанием не ударить лицом в грязь, с какими-то своими тайными целями.

Малисон ответил не сразу, сперва подумал. Потом разгладил на пузе кафтан, надулся, напыжился, стряхнул невидимые соринки, молвил весомо:

– Не врут люди. Вон, камергер самого генерал-губернатора пять дюжин взял, и ещё пять дюжин закупил магистрат для важного приёма. – В глазах голландца он увидел зависть и добавил: – Мне по большой просьбе привёз мастер Джейме Парсонс, шкипер с «Лоры». Такого вина нигде больше нет. Оно редкое. Вот только не знаю, по карману ли тебе?

В ответ Пим де Вриес так презрительно хмыкнул, что Малисон решил не скупиться и уважить его платёжеспособность.

– Так и быть, возьму одну на пробу, – словно делая великое одолжение, процедил Пим де Вриес.

Малисон заломил впятеро против того, за сколько продал губернаторскому лакею, и втрое выше, чем собирался только что объявить голландцу.

На лице де Вриеса отразился страх. Он в смятении опустил взор, но тут же поднял – в нём взыграл голландский характер.

– Дай две! – гордо сказал он, распуская мошну.

Малисон дотянулся до ящиков и выставил на прилавок две бутылки.

– Бог троицу любит, – намекнул он и пояснил, чтобы Пим де Вриес не смог отвертеться, сделав вид, будто не понял намёка: – Бери три.

– Двух достаточно, – голландец выложил серебро, схватил за горлышки бутылки, будто желая их придушить, и выскочил из лавки, кляня себя за транжирство.

Тогда из темноты магазина вышагнул Фадей, который безмолвно стоял там, чтобы не помешать и не спугнуть покупателя. Он порою нутром чуял, когда можно вступить в разговор, а когда нужно не отсвечивать.

– Это за две? – спросил он.

– А хотел одну.

– Узнает, за сколько ты всем продаёшь, обиду затаит.

– Он сейчас рад, что не взял три, – пояснил купец. – Будет всем хвастаться. А узнает – так на обиженных воду возят. Пусть его.

– За что ты Пима так ненавидишь?

– Чёрт знает… Никто его не любит, не уважает. Сам видишь. Должно быть, заслужил.

– Он хуже финна, что ли? – спросил Фадей.

Посиделки в ратуше

Зал заседаний был чисто выметен, ярко освещён и хорошо протоплен. Все собрались за столом, в середине которого разместился генерал-губернатор Ингерманландии, а напротив него – бургомистр Ниена.

По правую руку Гюлленштерна пребывал судья Иеремиас Магнуссон. По левую занял подобающее место давний друг – начальник таможни барон Мортен Лейоншельд, с которым губернатор обменивался тихими репликами.

Со стороны бургомистра Генриха Пипера уселся справа юстиц-бургомистр, а слева – пастор Фаттабур.

С торца приютился Клаус Хайнц, приглашённый как городской нотариус, из вежливости. По настоянию юстиц-бургомистра – для опоры. Хайнц сидел за чаркой, привычно ссутулившись, будто готовясь записывать. С дальнего торца стола, самого тёмного и самого холодного, пристроился королевский фогт Сёдерблум, заслуживший своим благочинием настолько достойное уважение в Ниене и за его пределами, что его никто не замечал.

Прислуживали губернаторские лакеи, а со стороны Ниена – писари Фредрик и Уве. Все – доверенные лица. О чём будут говорить господа, не выйдет за стены ратуши.

После вчерашнего приёма в замке Ниеншанца, с господами офицерами и прекрасным ужином, свите генерал-губернатора было нехорошо, но сносно. Сам Эрик Карлссон Гюлленштерна выглядел цветущим на фоне судьи и начальника таможни. Это был кряжистый муж сорока трёх лет, пару недель назад отпраздновавший день своего рождения, с рыжей бородой поленом и закрученными вверх усами. Тёмные волнистые локоны спадали на плечи. Длинный прямой нос казался продолжением высокого лба. Брови коромыслом сходились к морщине над переносицей, отчего глаза смотрели недовольно и могли напугать случайного собеседника.

Генерал-губернатор поднял бокал, и все выпили.

– Вино хорошее, как из Аквитании, – с благостной задумчивостью молвил он, прислушиваясь к послевкусию. – Мы пили такое в Ля-Рошели, в двадцать восьмом году.

Он говорил, чтобы скрасить время между первым бокалом и трапезой.

– Когда мы брали Ля-Рошель, кардинал Ришелье приказал нам захватить дамбу, чтобы отрезать крепость от моря и заставить ублюдков затянуть пояса.

Все злорадно заулыбались, будто им предстояло получить за пленённых ублюдков выкуп.

– Его Высокопреосвященство был католик, не так ли? – робко вопросил пастор. – В крепости находились последователи Кальвина!

– Они были гугенотами, – пробасил Гюлленштерна. – Какое нам дело до аквитантских воззрений, если мы нанялись на службу за весомое серебро и получали его в срок?

– Но проливать кровь во славу католиков…

– Через год они сдались и вышли голодными, но живыми, – объявил генерал Гюлленштерна. – От нас больше претерпели во время осады жители города Ля-Рошель, – и он ухмыльнулся. – В особенности винные склады кварталов строителей дамбы, где остановился мой полк.

Все закивали, а пастор перекрестился.

Тут хлопнула дверь. Уве и Фредрик принесли из «Медного эре» кипящий котёл со свиными колбасками и другой котёл с кашей из редкого в этих краях языческого букового пшена со шкварками. Лакеи занялись тарелками.

– Про гусей не забывайте, – вполголоса напомнил Клаус Хайнц, когда Уве оказался рядом.

– Про гусей мы помним! – горячим шёпотом заверил помощник.

Сидящий рядом пастор Фаттабур скорбно покосился на него и сдержал вздох. После неудачного самоубийства окончательно павший духом Уве исповедовался во всех сокрытых грехах. Даже в самом страшном, который побудил бежать из Вестероса.

За такой в ветхозаветные времена Господь повергал города огнём и серою.

Когда пастор узнал о деяниях Тойво, в которых дурачок не догадался сознаться на исповеди, любой намёк на дикарские кощунства повергал священника в дрожь и трепет.

Чем больше Фаттабур узнавал о своей пёстрой пастве, скопившейся на самом дне захолустной провинции, тем крепче делалось убеждение в высшем предназначении – спасении заблудших душ, которые отчаялись в этом.

Теперь и гуси…

И хотя пастор знал, что сейчас займётся ими вместе со всеми высокими гостями, чувство сострадания к падшим мира сего не оставляло.

Тем временем, достойные мужи от воспоминаний о службе в армии перешли к разговорам о работе.

– Собрать ввозную пошлину не всегда удаётся, – пожаловался начальник таможни барон Лейоншельд. – Финны как тараканы. Они снуют и снуют через границу. Сколько их ни задерживаешь, сколько их ни калечишь при задержании, сколько ни изымаешь у них грузов, они всё равно мельтешат на своих лодках возле наших пустых берегов.

– А вы не пробовали их жечь? – спросил Магнус-сон.

– Это не наши, не ингерманландские финны, – с некоторым сожалением пояснил Мортен Лейоншельд. – Это контрабандисты из Финляндии.

– Я имел в виду конфискованные грузы.

– Сжигать