Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

для того, чтобы снять с души грех, а чтобы вознаградить себя за долгое молчание. – И ничего не имела с этого. Хильдегард был его правой рукой и накопил на службе немало. Я была всего лишь при братце, но кем? Приживалкой, а потом сиделкой при младенце. Ингмар и есть наследник, не я. До вступления в возраст совершенных прав заботы по распоряжению его имуществом и всеми средствами взял на себя герр Стен фон Стенхаузен. Я не знаю, что осталось от нажитого моим братом наследства. Наш добрый опекун предложил отправиться сюда и вести жизнь спокойную, даровав мне доступную долю власти. Если бы я отказалась, в столице одинокую женщину с чужим ребёнком генерал-риксшульц бы легко сожрал. Судьба наследника была предопределена при любом моём решении. В Ингерманландии мы были под надзором его жены и притом приносили пользу семье. Герр Стен фон Стенхаузен устроил Ингмару отчисление по здоровью, чтобы он не пошёл на воинскую службу и не отбился от рук. Есть заключение стокгольмского доктора о врождённом безумии наследника Тронстейна. Отчасти справедливое решение. Ингмар вспыльчив. Иногда на него находит беспричинная ярость. На меня, впрочем, тоже. Это родовой стигмат нашей семьи. Отец был таким же, и бабушка. – Хильда как-то нехорошо и задумчиво улыбнулась. – Мы все такие. Наверное, в армии дисциплина и подчинение отковали бы из Ингмара хорошего офицера, или его казнили бы за непослушание, но в этом нашем мирном Бъёркенхольм-хофе парень совсем распоясался. Он рос как маленький дикарь, который находил утеху в драках с крестьянскими детьми, а потом и со взрослыми. От ярости Ингмар становится смелым до безрассудства. А ярость бывает следствием страха. Он в тринадцать лет мог поколотить взрослого. Не любого, но случалось. Кулак у него тяжёлый, – горько усмехнулась Хильда Тронстейн. – Весь в меня. Только моя власть и защита хозяйки служили ему щитом. Я его порола и била, но Ингмар оказался твёрд и неисправим. Когда он бывает буен, то никого не боится, а буйным он делается всё чаще.

– Это из-за буйства он убил жену и детей купца Малисона? – скупым, лишённым чувств тоном осведомился юстиц-бургомистр.

– Нет. Из-за страха, – помедлив, скрипучим голосом проронила Хильда. – Ингмар пуглив, но страх побуждает юнца к необдуманным поступкам, которые он, на свой лад, как-то планирует.

– Но зачем? При чём здесь посторонняя баба с детьми? Как гнев или страх Ингмара вообще пал на Егора Малисона? Он добрый и безобидный посредник, был всем угоден в Ниене! – возмутился Клаус Хайнц.

– Купец появился не ко времени. Сразу после той ночи, когда Ингмар зарезал Уту, Малисон прибыл ко мне заключить выгодную сделку. Мы покупали вскладчину много товара, чтобы не достался никому в городе, а потом Малисон продавал его с большой прибылью. Так было и в Ильин день. Малисон привёз вино. Хорошее вино. Я даже взяла свою долю для хозяйских нужд целиком, зная, что такое вино тут редкость. Пока мы говорили о том о сём, Ингмар подслушивал. Купец любил поболтать и привёз из города новости и слухи. Мы сплетничали как две бабы, – мягко сказала Хильда. – А Ингмар вообразил, что купец догадался про него и теперь вынюхивает. Когда Малисон уехал, Ингмар ничего не сказал, но совсем обезумел от страха. Он всегда был скрытным, до того, как я начала воспитывать его силой. Держит, держит в себе, а потом взорвётся как бочка с порохом. Малисон уехал, и вскоре Ингмар пропал из усадьбы. С ним такое бывает изредка. Убегает, когда захочет, и бродит по полям, по лесам. С какой целью? О чём он мечтает в то время? На кого охотится? Ингмар никогда не рассказывал мне – наверное, потому что я его часто била… А руку не приложишь – испортишь ребёнка… Берёшься его расспрашивать, ничего внятного не говорит, одни уклончивые ответы. Он о чём-то думает, а о чём – не понять. Всё держит в себе. Он и с Утой так сошёлся. Добежать до города юнцу – не крюк. А речка эта наша… Что тут плыть? В жаркое лето вброд можно перейти, а в остальное время – лодки. Вот он и бегал из усадьбы до Спасского, а там как-то переправлялся.

Они сидели и смотрели друг на друга. Молчание сгущалось, как духота перед грозой.

– Когда Ингмар снова исчез, я ничего не заподозрила, – снова заговорила Хильда. – Я разозлилась и решила его выпороть. Но была занята насущным – сделкой, деньгами. Я потратилась меньше, чем за день. Проклятая Ута, а потом купец. И неизвестно, что будет дальше… Дальше было только одно беспокойство. Ингмара не было дотемна, но когда он вернулся в ночи и принёс мне деньги, я даже бить его расхотела.

Это было честно. Он думал, что убил моего сдольщика и сорвал сделку, но деньги вернул, даже с некоторой прибылью – в кисе лежали и деньги Малисона, – что ж, я не осталась в накладе и не была в обиде. Ингмар это знал, потому и принёс. Он не возвратил мои двадцать далеров от убитой им Уты, потому что в лесу его спугнул бродяга. За это я Ингмару всыпала тогда, а он урок усвоил. Ингмар всегда хорошо понимает мои побои. У меня тяжёлая рука, – похвасталась Хильда.

– А плотника Веролайнена за что?

– Ханс был в ту ночь в усадьбе, и Ингмар думал, что он всё видел, только молчит. И когда случай представился, он столкнул несчастного с крыши.

– А православного священника?

– Ингмар очень боялся, что Ханс на исповеди рассказал и про Уту, и про крышу, – горькие складки возле рта управляющего углубились. – С той поры Ингмар очень напуган. Им теперь движет страх. Только страх. Он лишает юнца разума.

– Корсет ты носишь, чтобы стягивать грудь или для защиты? – спросил юстиц-бургомистр.

Хильда протяжно и отрешённо вздохнула.

– Нечего стягивать, – призналась она. – Сие одеяние из твёрдой кожи, которое зашнуровывается спереди, мне подарила хозяйка ещё в Стокгольме. Я надорвала спину, и она не переставала болеть. После смерти брата я стала её служанкой. Кем я только ни работала. Чего я только ни делала. Не на грязных работах. Нет, но… Я была любимицей фру Анне, – её имя Хильда произнесла особенно нежно. – Но Хильдегард умер, и… Анна Елизавета не оставляла меня никогда своим величайшим вниманием. И когда мне пришлось облачиться вот в это, – Хильда стукнула себя кулаком в грудь, и удар отозвался деревянным стуком, – тогда всё изменилось. В кожаном панцире платья сделались тесны. Я начала ходить по дому в одеждах брата, что очень забавляло