Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

ее, переступая с ноги на ногу, словно школьник, и невнятно бормоча что-то. «Он отвезет биологические анализы твоего сына в Париж, — опять взяли слово мои друзья, — подождет результаты и вернется с диагнозом. Наконец-то будет установлена истина и применено правильное лечение».

«В этом мире все возможно, — сказал я друзьям. — Однако, нельзя допускать, чтобы дети умирали, чтобы умирало будущее… Они единственный росток, который нам может помочь пустить корни, остаться во времени…»

Однажды мне сообщили, что ожидают визита какого-то иностранного светила. «Приезжает специально для вашего сына, — шепнула мне на ухо медсестра. — Как вам удалось пригласить его?» Я пожал плечами, убежденный, что визит «обеспечили» друзья.

Все утро мыли клинику, вылизывали ее, меняли белье в отделениях, выстраивали детей в линейку. Врачи были взволнованными, медсестры — нервными, красными от возбуждения и злости. К обеду светило наконец-то вышло из черной волги у входа клиники. Весь персонал встречал его. Профессор был статным, рано полысевшим мужчиной, вел себя самоуверенно. Расцеловал медсестру, преподнесшую ему цветы, махнул остальным рукой и отправился к лифту. Внимательно прислушивался к объяснениям главврача, покачивал массивной головой.

Когда подошел к кровати сына, взгляд его померк, словно сразу все понял, его лицо выражало досаду.

— Как себя чувствуешь, мой дорогой? — наклонился он любезно.

— Отлично, — последовал знакомый ответ моего сына. Он попробовал улыбнуться, однако улыбка не получилась.

— О! — воскликнуло светило. — Ты чувствуешь себя отлично!

И принялся осматривать его. Осмотр длился не более пяти минут. Иностранец попросил подать папку сына, бегло просмотрел результаты исследований, громко захлопнул ее, и указал на свои руки. Церемония была окончена, нужно было помыться.

Я провел его к крану. Профессор мылся долго, шумно и как-то показно. — «Вот это — гигиена, коллеги, запомните!» Потом снова подошел к сыну и тяжело вздохнул. Закачался на пятках, как будто вздох вывел его из равновесия. «Хорошо, — сказал. — С тобой еще увидимся» — и пошел к двери.

Они заперлись в кабинете врача. Никому не пришло в голову пригласить меня. Напрасно я поджидал в коридоре и напрягал слух, в кабинете было так тихо, что я подумал: а может быть все они вышли из другой двери. Через час мимо меня прошли секретарши, подали кофе и кока-колу. «Все равно, кто-то должен выпить это!» — подумал я и присел на табурет в углу. Веки были красными от недосыпания, слипались, голова опустилась, и я задремал.

Наконец-то врачи вышли, окруживши иностранца, смеялись, шутили. Прошли мимо меня, словно я памятник. Никто не остановился: «А ты кого ждешь здесь?» — никто не удостоил меня даже взглядом. Словно так полагалось: сидеть мне в углу, а остальным — проходить мимо меня.

Поднялись на верхний этаж, в зал. Я услышал распоряжения главврача своей секретарше: «Никого не пускать!» Я прилип к стене, решившись куковать здесь, если придется, до следующего утра. Мимо прошла старшая сестра с огромным букетом цветов в руках. «Будем слушать лекцию! — осведомила она меня. — А после лекции небольшое угощение… И мы люди…»

Я понял, что дальше здесь ждать бессмысленно и пошел в отделение к сыну. У него тем временем температура повысилась. Он весь горел. Было некого позвать: медперсонал слушал лекцию, дежурный врач занимался неотложной помощью. Мы раздели ребенка, обернули его мокрыми простынями. Глухо и страшно постукивали его зубы, висли руки безжизненно. «Будет ли всему этому конец?..» Каждые пятнадцать минут мы измеряли температуру. С последнего этажа доносился шум музыки и дружный топот. Лекция кончилась, наверное, уже танцевали, неудержимо, усердно. Прямо над нашими головами. Перед гостем демонстрировалось славное болгарское гостеприимство. Я думал, глядя на термометр. «С тех пор, как было сотворено множество памятников, торжеств и веселий, — действительного уважения и заботы о человеке стало гораздо меньше. И в основе всего этого — боязнь смерти. Мы должны при каждом удобном случае убеждать себя, что она (хотя и временно) касается других, но не нас. Как раз для того и нужны нам веселья, чтобы забывать о смерти, или хотя бы затуманить беглые, неясные мысли о ней, а парадами мы можем доказать себе (в который раз!), что мы сильны и здоровы. При подобном состоянии дел забота о человеке звучит как фанфарный отклик, является парадной гримасой… Человек только в своих пиковых, экстремальных ситуациях ощущает эту, якобы невинную, замену и чувствует себя совсем одиноким на планете. Это чувство безысходного одиночества распространяется и на его близких. И тогда уже ничто не поможет им: любое проявление отзывчивости только усиливает ощущение пустоты и неприкаянности.

Человек остается один, незащищенный и брошенный, но не плачет. У него все еще есть какие-то силы сопротивления, а слез нет: они перегорели в нем раньше, чем появиться на глазах».

Так я думал тогда, и никто не имел права укорять меня за эти мысли.

Наконец-то удалось сбить температуру у сына и принялись одевать его. Именно в этот момент старшая сестра заглянула в палату. «Профессор хочет увидеться с вами! — сказала она. — Он ждет вас внизу».

Светило медицины на самом деле ожидало меня в черной волге у входа. Профессор растянулся на сиденье, лицо его горело, довольное и сытое. Болгарское гостеприимство очевидно понравилось ему. Шофер часто поглядывал на часы. Спешили на аэродром. «Ну, пожалуйста, присаживайтесь!» — улыбнулись они мне, а я смотрел на них безразлично, хотелось плюнуть по черной лакированной жести, хотелось, чтобы меня не было здесь, чтобы не смотреть на них. Не помню, как сел на переднее сиденье. Откуда-то очень издалека долетал приглушенный голос светила: «Чрезвычайно тяжелое положение… Интенсивное лечение… ударные дозы…»

— И это все? — спросил я, когда он кончил.

Иностранец кивнул.

— Профессор, — проплакал мой голос, — поправится ли мой мальчик?

— Ну-у! — пожал плечами он, быстро взглянул на меня и добавил: — Знаете, что говорят в моей стране при подобных случаях?

— Что? — с надеждой посмотрел я на него.

— Постучим по дереву, — и он энергично оглянулся, однако где в этой комфортабельной машине дерево.

Услужливо я протянул ему спичечный коробок.

6

Франт нашел меня в садике «Пироговки». Зажмурив глаза от жестокого полуденного солнца, я ждал, пока диализ сына кончится, а он как вкопанный стоял в двух шагах от меня и свысока смотрел на меня.

— Ты… — голос его задрожал. — Зачем ты… здесь?

— Ведь ты все знаешь, — пробормотал я. Я был убежден, что мои коллеги рассказали ему обо всем, и так как я чувствовал себя бесконечно усталым, мне было не до разговоров.

Франт присел на скамейку, небрежно положил ногу на ногу и закурил. «Если он пришел, чтобы продемонстрировать мне свое безразличие, то момент