Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

В глазах горел странный огонь — не игровой азарт, а что-то гораздо более тёмное, болезненное.

— Да, но…

— Никаких «но»! — он наконец отпустил волосы и отступил на шаг. — Я разочарован, Ольга Михайловна. Я думал, у вас есть настоящий талант, а вы не можете выдержать даже простой этюд.

Он отвернулся, словно действительно расстроенный, и Ольга почувствовала укол стыда. Может быть, она слишком остро реагирует? В конце концов, в театральных училищах практиковались и более откровенные сцены. Это всего лишь упражнение, проверка профессионализма.

— Простите, — сказала она тихо. — Я всего лишь… не была готова.

Кривошеин обернулся, и лицо озарилось улыбкой — тёплой, почти отеческой.

— Ничего, — сказал он снисходительно. — Первый блин всегда комом. Давайте сделаем перерыв.

Он подошёл и начал развязывать путы на запястьях.

— Вы, наверное, устали, — продолжил он извиняющимся тоном. — И я слишком увлёкся. Профессиональная деформация — когда видишь настоящий талант, хочется раскрыть его полностью, здесь и сейчас.

Освободив руки, он помог ей встать.

— Давайте выпьем, — предложил он. — Только не коньяк. Для этого случая у меня есть кое-что особенное.

Кривошеин направился к серванту и достал бутылку шампанского, уже охлаждённую. Ловкими движениями открыл её, звук пробки эхом разнёсся по комнате. Наполнив два бокала, протянул один Ольге.

— За взаимопонимание, — сказал он с улыбкой. — И за ваш талант, который я обязательно помогу раскрыть. У вас огромное будущее, Ольга Михайловна.

Гостья взяла бокал и отпила глоток. Шампанское имело странный привкус — чуть горьковатый, но не неприятный. Она сделала ещё глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут горло.

— А теперь, — Кривошеин поставил свой бокал, почти не тронув напиток, — давайте вернёмся к нашему этюду. Только на этот раз другая сцена. Допрос окончен, заключённая без сознания после пыток. Белогвардеец осматривает её, решая, что делать дальше.

Он взял Ольгу за плечи и мягко подтолкнул к дивану.

— Ложитесь, — сказал он. — Вы должны выглядеть безжизненной, обессиленной. Глаза закрыты, дыхание едва заметное.

Ольга послушно легла, чувствуя, как по телу разливается странная тяжесть. Шампанское, выпитое на голодный желудок, оказывало неожиданно сильное действие — голова кружилась, было трудно сфокусировать взгляд.

— Руки вдоль тела, — Кривошеин поправил её позу. — Голова немного запрокинута. Вот так, прекрасно.

Ольга почувствовала, что он садится на край дивана, рука скользит по шее, касается разорванной блузки. Она хотела возразить, остановить его, но язык не слушался, а тело стало непослушным, тяжёлым, будто налитым свинцом.

— Расслабьтесь, — голос Кривошеина доносился словно сквозь вату. — Просто играйте роль. Настоящая актриса всегда играет до конца.

Последнее, что увидела Ольга перед тем, как веки стали слишком тяжёлыми, было лицо Кривошеина — уже не играющего роль, не притворяющегося, а смотрящего на неё с той холодной, расчётливой жадностью, которую она позже увидит в глазах профессора Елдашкина и других мужчин, приходивших на «литературные вечера» в Валентиновке.

Сквозь мутную пелену полузабытья Ольга ощущала, как чьи-то руки — не холодные, аристократические пальцы Кривошеина, а другие, грубые и нетерпеливые — стаскивают с неё остатки одежды. Тело не слушалось, словно между сознанием и мышцами разорвалась связь, оставив лишь способность чувствовать, но не действовать. Веки с трудом приподнялись, и сквозь ресницы она увидела склонившуюся над ней фигуру — не Кривошеин, а какой-то лысый, грузный мужчина с маленькими глазками и пятнами пота на лбу.

— Держи её руки, — донёсся откуда-то сбоку голос, показавшийся странно знакомым. — Она может очнуться.

Ольга попыталась закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она больше не лежала на диване в гостиной — под спиной ощущался прохладный шёлк простыней. Её перенесли, пока она была без сознания. Куда?

Лысый навалился на неё. От него пахло застарелым потом и чесноком. Ольга зажмурилась, пытаясь уплыть обратно в благословенное беспамятство, но сознание, словно назло, становилось всё яснее. Достаточно ясным, чтобы понять, что происходит, но недостаточно, чтобы сопротивляться.

— Смотрите, она просыпается, — произнёс ещё один голос. — Константин Кириллович, а шампанское-то не сработало как надо.

В поле зрения появилось лицо Кривошеина — спокойное, с лёгкой, почти доброжелательной улыбкой, будто он наблюдал что-то любопытное, но не особенно важное.

— Неважно, — отмахнулся он, протягивая лысому стакан с прозрачной жидкостью. — Алексей Петрович, выпейте. Для храбрости.

— Я и так не робкого десятка, — хохотнул лысый, но стакан взял и опрокинул содержимое в рот, после чего снова повернулся к Ольге, оглядывая её тело с грубой жадностью. — Молодец, Костя, хороша девка. Свеженькая.

Ольга попыталась оттолкнуть его, но руки не слушались, а ноги словно превратились в свинцовые отливки. Она вновь попыталась закричать, но на рот легла чья-то ладонь — широкая, пахнущая табаком и чернилами.

— Тише, милочка, — прошептал мужчина, которого она не видела, но чувствовала горячее дыхание возле уха. — Ты же актриса. Играй свою роль.

Лысый тяжело задышал, прижимаясь к ней всем телом. От него исходил кислый запах перегара и одеколона, смешанный с потом. Ольга вздрогнула от резкой боли, когда он вторгся в неё, ощущая каждую клетку тела как отдельный очаг страдания. Потолок над ней пошёл рябью. Закрыв глаза, она попыталась отделить сознание от происходящего, сосредоточившись на тиканье часов где-то в глубине квартиры.

Вспомнились уроки актёрского мастерства, тёплый свет из высоких окон аудитории, запах мела и пыли, когда профессор Елдашкин, поглаживая седую бородку, говорил о способности отстраняться: «Настоящий актёр должен уметь наблюдать даже собственную боль как бы со стороны, превращая её в материал для творчества». Тогда эти слова казались красивой метафорой, теперь стали единственным спасением, тонкой нитью, удерживающей рассудок от падения в бездну.

Она смотрела в потолок, где причудливые тени от лампы создавали странные узоры. Пыталась сосредоточиться на них, на микротрещинах в штукатурке, на чём угодно, только не на ощущениях, не на боли, не на унижении. Но тело предательски регистрировало каждое прикосновение, каждое движение.

Время потеряло смысл, растворилось в тяжёлом дыхании, скрипе кровати, приглушённом смехе. Сознание мутилось, периодически проваливаясь в тёмные провалы, а потом снова выныривая на поверхность, в ужас происходящего.

Вспышка. Яркий свет на мгновение ослепил её, и она вновь приоткрыла глаза. Рядом с кроватью стоял Кривошеин с фотоаппаратом. Он методично, как на фотосессии, командовал:

— Алексей Петрович, чуть левее. Да, вот так. Теперь посмотрите в камеру.

Вспышка. Ещё одна.

— Ты что, Костя, нас фотографируешь? — голос лысого звучал напряжённо. — Ты же обещал…

— Не беспокойтесь, — успокаивающе произнёс Кривошеин. — Негативы получите вы сами, обещаю. Это для истории, так сказать.

Лысый успокоился и вернулся к прерванному занятию, а Ольга почувствовала, как по