Убийство перед вечерней - Ричард Коулз

двери вновь отворились перед викарием: престарелому канонику Долбену, предпоследнему из предшественников Дэниела на посту настоятеля чемптонской церкви Святой Марии, перевалило за девяносто, и он наконец решил удалиться на покой.

Дэниел навещал каноника раз в месяц, обычно в первую субботу, чтобы причастить его и поболтать с ним о крикете, если в то время проходил турнир. В этот раз так и было: накануне Грэм Хик набрал четыреста пять очков в матче Вустершира против Сомерсета – в таком восторженном оживлении Дэниел старого каноника еще не видел. Еще больше каноник оживился, когда Дэниел повез его погонять на «лендровере». Одри считала, что предлагать такие развлечения столь слабому и пожилому человеку просто безответственно, но старый каноник уже практически ослеп и от всей души радовался тому, как гремит, лязгает и трясется машина (водил Дэниел отвратительно). «Это единственные еще доступные мне острые ощущения!» Больше всего канонику нравилось, когда Дэниел отвозил его в родные места, в Чемптон, и приглашал в тот самый кабинет, где он сам много лет принимал посетителей.

Каноник Долбен был настоятелем чемптонской церкви тридцать лет – по его словам, от Битвы за Британию до введения трехдневной недели [106] – и, несмотря на почтенный возраст, сохранил ясный и острый ум. Кроме того, он испытывал глубокую привязанность к приходу – причем не только к тому приходу, который застал сам. Однажды он упомянул какого-то местного священника, некоего Джеффри. Дэниел его не помнил. «Когда он служил в приходе, отче?» – спросил он. «Его назначили в 1217 году», – ответил каноник Долбен так, словно речь шла о современнике.

Одри принесла им чай и купленное на почте печенье с кусочками шоколада (каноник его обожал) и, пожалуй, слишком надолго задержалась в дверях, обсуждая с ними недавнюю смерть Майкла Рэмси, в прошлом архиепископа Кентерберийского, который в тридцатые годы был соседом каноника Долбена в Линкольнской епархии и которого Дэниел застал в семидесятые годы в богословском колледже уже почтенным и отстраненным от мира ученым мужем.

Когда Одри наконец ушла, каноник Долбен попросил Дэниела рассказать обо всем, что случилось.

Потом они немного помолчали, и каноник заметил:

– Приход тоже может переживать травму, совсем как человек. Это уже случалось в военное время. Войны, обе последние войны, были для него невероятным потрясением. Я из того поколения молодых людей – да что там, подростков, – которые стали свидетелями зверского истребления своих сверстников. Снаряды, перекрестные обстрелы, отравляющий газ. Потом мы вернулись домой. А потом все повторилось, только на этот раз я остался в Чемптоне. Казалось бы, далеко от эпицентра, где каноник и где бомбардировщики, но, конечно, война и тут меня нашла – в лице тех людей, которые с нее вернулись. И тех, кто не вернулся. Или даже хуже.

– Что же может быть хуже?

– Был один офицер-француз, не помню, как его звали, он жил тут в усадьбе. До войны он был художником и, кажется, известным, сюрреалистом, по-моему, – были у них тогда сюрреалисты? Выглядел он так, как и должен выглядеть в нашем представлении французский художник: носил шейный платок и странные штаны, без конца курил и заметно прихрамывал – следствие ранений. Кажется, ему поручили красить что-то в защитный цвет, но в свободное время он обожал ставить спектакли, рисовать декорации и придумывать костюмы. Он сделал великолепную постановку «Как вам это понравится» в купальне и в окрестном лесу – и зрители, и актеры все время перемещались с места на место. Сам он играл Жака, и тут вышел страшный спор: мы ему всё объясняли, что по-английски это имя произносится как «Джейкиз», но в конце концов сдались, ведь он продолжал стоять на своем. Он весь был такой: взрывной, обаятельный, вечно балагурил. И очень был жаден до людского общества – причем неизбирательно жаден. Его совсем не заботило, к какому классу человек принадлежит, он одинаково общался с простолюдинами и с господами. Можете себе представить, какой фурор он произвел у нас в Чемптоне! Бернард наверняка его помнит. Они с Энтони его боготворили, когда жили тут в имении.

Старый священник умолк.

– И что с ним случилось?

– Он погиб. Прямо здесь. Похоже, он не только красил технику: он был в том самом самолете, который разбился в парке. Все погибли. Я до сих пор помню этот звук и этот шок. В доме вылетела половина стекол.

– Ох, да, Алекс мне рассказывал.

– Да, он должен знать эту историю. Чем он, кстати, занимается?

– Он пытается быть художником – правда, не рисует. Он, как и тот французский художник, кто-то вроде импресарио. Устраивает события, всякие шоу и приглашает народ их посмотреть.

– Это как наши народные «амбарные танцы» [107]?

– Нет, по-другому.

Дэниел отхлебнул чая. На кружке красовалась надпись: «Лучшая мама Британии».

Каноник Долбен надкусил печенье.

– Как же вкусно. В общем, война выводила на сцену и сметала с нее самые разные характеры, и время было такое, что романы, казалось, завязывались сами собой. Взять хотя бы участников «Свободной Франции» – целая компания мужчин, раненых, блестящих, таких непохожих на нас. Они пользовались огромной популярностью у дам из Браунстонбери, которые субботними вечерами приходили на танцы. В то время хватало разбитых сердец; были и дети, которых приходилось скрывать – отец Бернарда, он все понимал, – так что порой деревенских девушек внезапно отсылали в другое имение. – Каноник сделал неопределенный жест рукой, как Мария Текская перед публикой. – А их детям тем временем подыскивали приемные семьи. Все это было в порядке вещей. Собственно, как и всегда.

Дэниелу вспомнились детские кости, которые иногда внезапно обнаруживались на церковном кладбище при копке новых могил: кости некрещеных младенцев, лишенных права на христианское погребение. Как они там оказались, он не знал: то ли его предшественники закрывали на это глаза, то ли даже поощряли матерей хоронить таких детей на кладбище, – но младенцев хоронили рядом с предками без отпевания и даже без надгробий, часто у северной стены, там, куда редко кто заходил. Боб Эчерч называл ее «Стеной слез», и в приходе жила память о этих тайных погребениях.

– Помню, каноник Сегрейв-младший рассказывал, что во времена его отца в метрической книге делали помету «бастард», если ребенок был рожден вне брака.

– А теперь многие сначала крестят ребенка, а потом уже женятся, – сказал Дэниел.

– Вас это беспокоит?

– Нет, я все равно рад видеть людей в церкви. А уж сколько всего мы, приходские священники, делаем не то чтобы официально…

– Ваша правда.

Оба помолчали, хорошо понимая друг друга и думая о том, чего не могли рассказать даже друг другу.

Когда Дэниел вернулся из Питкота, осторожно, словно драгоценную