Призраки воды - С. К. Тремейн

громадном диване сидит Малколм, вид скучающий. Молли устроилась в старом кресле. Выглядит так, словно предпочла бы закинуться чем-то поинтереснее алкоголя. Нет, выглядит так, словно уже закинулась чем-то поинтереснее алкоголя.

Майлз сидит ближе всех ко мне, рядом со столиком, уставленным бутылками и бокалами. Он, похоже, тут за бармена. И уж точно не забывает про собственный стакан — по виду джин с тоником, только без тоника. Майлз щедро подливает джина. Когда я усаживаюсь рядом с ним в кожаное кресло, Майлз наклоняется ко мне и шепчет с видом человека, желающего поделиться зловещей тайной:

— Вам, надо думать, плеснуть побольше?

— Если не затруднит.

— Я вам смешаю “Френч семьдесят пять”[67]. Невероятно эффективный.

— Понятия не имею, что это.

— Как раз то, что надо, доктор Брей. Офигительный рецепт.

— Сойдет что угодно! Спасибо.

Я чуть не добавляю “за то, что спасли мне жизнь” и “за то, что никому не сказали про меня и шахту”, причем второе прозвучало бы столь же искренне, что и первое. В этой ярко освещенной комнате мне меньше всего хочется оказаться в центре внимания. Я ощущаю себя совсем как на старой детской площадке начальной школы в Деворане[68]. До того, как я научилась общаться, угождать, угадывать чужие намерения и сбивать с толку обидчиков.

Но как читать этих людей, я пока не знаю. Хотя отчетливо ощущаю подавляемую агрессию.

Она не исходит только, может быть, от Майлза, дружелюбного выпивохи. Который вручает мне бокал.

Я пробую. Очень вкусно. Шампанское, смешанное с чем-то крепким. Джин, водка? Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выпить залпом и не попросить еще. Заглушить тревожное напряжение, явственно висящее в комнате. Вспоминаю слова Прии: “Одержимость призраками — это симптом горевания, чувства вины или гнева, глубоко похороненных — спрятанных — в семье”.

А здесь явно похоронены какие-то чувства, но похоронены не слишком глубоко. Возобновляется прерванный моим появлением разговор — поверхностный, пустой. Погода, недавние дожди, слово “зон” происходит от корнуолльского sawan — расщелина. Майлз оделяет всех напитками. Неожиданно он говорит, что Натали любила ветер и пенуитскую хмарь. Майлз словно ждет какой-нибудь реакции, но никто не отвечает, вообще никто — во всяком случае, вербально, однако я внимательно слежу за лицами собравшихся. У Сэма вид виноватый, он неловко крутит в руках бокал, Молли недобро зыркает на младшего брата, Малколм уставился в пол — это тоска или чувство вины?

Майлз весь в движении. С удовольствием принимаю от него еще один коктейль. Я уже несколько вышла за границы своих аналитических возможностей. Я бывала и в обстановке безумного шика, и в ужасающей бедности и могла понять людей и в той, и в другой среде, но собравшихся в этой комнате я не понимаю, не чувствую — я не представляю, какие именно нити связывают их. Подавляемые чувства читать слишком сложно, и мне непонятно, что сейчас передо мной — омуты темной обиды, воронки раскаяния, вихри ненависти или… любовь. Пустая беседа продолжается, и тут Майлз говорит:

— Ну ладно, пойду-ка я в “Сарацин”.

Я задаю очевидный вопрос:

— Майлз, а почему вы не остаетесь здесь? В Балду?

В гостиной повисает ледяная пауза. Ее нарушает Молли:

— Мой братик предпочитает общаться с такими же подростками, как и он сам.

Майлз ядовито улыбается и парирует:

— У меня хоть друзья есть, а у тебя только трамадол.

Молли благодушно смеется:

— Сколько ей на этот раз? Семнадцать? Помогаешь ей делать уроки?

Майлз фыркает:

— Ну-ну. Попробуй увеличить дозу трамадола. Вштырься как следует.

Малколм утомленно говорит:

— Ребята, ну хватит. Я собрал вас, чтобы познакомить с Карензой. Она пытается помочь. Детям.

— Мы с Карензой уже познакомились. — У Майлза заплетается язык. — Она исследовала местность. Я рассказал ей о наших замечательных шахтах. Как мы отправляли людей голыми под землю, вкалывать по три пенса за смену, по двенадцать часов в день, а они потом в двадцать семь лет умирали от черных легких[69].

— Вообще-то они могли есть пирожные, мы этого не запрещали, — говорит Молли. — Я лично считаю, что мы были невероятно щедры.

Майлз хохочет.

— Уймись со своими пирожными, белоручка несчастная. Вернемся на скалы!

— Моя прабабушка работала на рудниках, — говорю я, — поденщицей. Ей было девять. Ее отправляли ломать камень в любую погоду. Босиком.

В комнате воцаряется тишина.

— Под конец она оглохла из-за грохота толчейных мельниц, которые дробили руду. Но я благодарна, что вы дали работу нашей семье. Нам были нужны деньги.

Майлз и Молли вдруг хохочут. Сэм нервно хихикает. Малколм с интересом смотрит на меня. Наконец Майлз встает и направляется к двери. Сочувственно улыбается мне:

— Чисто сработано! И я очень рад с вами познакомиться. На сестру не обращайте внимания. Она один в один как моя мать. Извините.

С этими словами он выходит, нетвердой походкой направляется в сторону кухни, а через несколько секунд следом за ним, едва уронив “до свидания”, удаляется и Молли. Говорит, что будет ночевать у себя дома, в Сент-Айвзе. В тишине слышно, как уносится ее машина. Сэм, улучив момент, отбывает, упомянув об отсутствующей жене. Посиделки кончаются так же быстро, как начались, и мы с Малколмом остаемся одни.

— Ну… — тяжело говорит он, — что ж, неплохо.

Я смеюсь.

Малколм слабо улыбается:

— Прошу прощения за брата с сестрой. Мы не всегда так плохо себя ведем. Хотя вы отлично управились.

— Не волнуйтесь, я имела дело с десятками семей, и все они так или иначе нездоровы.

В очередной улыбке сквозит благодарность. Он теперь относится ко мне лучше? Надо кое о чем спросить.

— А что с Майлзом? И пабом? “Сарацин”, да?

Малколм зевает, пытаясь скрыть это рукой.

— Он спит с одной девицей оттуда. Официанткой. Ей едва девятнадцать. — Еще один зевок, не такой откровенный. — Он обожает девчонок.

— А почему она не может здесь остаться?

Малколм пожимает плечами:

— Официантка? Просто не хочет. Провести ночь в Балду… — Он смотрит на часы: — Дети скоро вернутся.

С этими словами встает и начинает убирать бутылки и бокалы. Я помогаю ему, размышляя о том, что, в отличие от девицы из “Сарацина”, я не могу отказаться от ночевки в Балду. Поздно уже отказываться.

25

Дети, как и было обещано, возвращаются — их доставляет Триша, которая снова нервно топчется в дверях, — но со взрослыми долго не задерживаются. Кипучая обычно энергия Соломона увяла. Он пытается с энтузиазмом рассказать нам о празднике и о каком-то дяденьке, который умеет делать большущих динозавров из фиолетовых шариков и из оранжевых тоже, но в процессе едва не засыпает, и Малколм ведет сына в его комнату, чтобы