Искатель, 2005 №1 - Николай Анатольевич Буянов

Лишь собравшиеся здесь мужчины (числом пятеро: двое в милицейской форме, трое в штатском) со своими профессионально-угрюмыми лицами никак не вписывались в обстановку. Один из них, всклокоченный, в черном костюме, несмотря на жару, сосредоточенно щелкал фотоаппаратом, остальные бестолково толклись рядом, перебрасываясь непонятными репликами. «Черепно-мозговая, тупой предмет, предположительно молоток… Да вон он, под ножкой стола». «Тут отпечаток, осторожнее…» «Угол с лампой — крупным планом…»

За столом, над непроверенной тетрадью, уронив голову, сидела Ольга Григорьевна. Она была мертва, и белая клеенка была испачкана чем-то отвратительно бурым, уже подсохшим…

2

— Значит, корреспондент? — Мужчина с колючими глазами повертел в руках Алешино удостоверение и вернул владельцу. — Что ж, будем знакомы: капитан Оленин Сергей Сергеевич, из райуправления. Давно прибыли в наши пенаты?

— Только что.

Они уединились на кухоньке — такой маленькой, что там помещались лишь газовая плита, столик и две табуретки. Когда-то здесь была действующая печка, но теперь она играла некую декоративную роль: дымоход был заложен кирпичом, а внутри, за заслонкой, стояли выстроенные по ранжиру тарелки, напоминая образцово-показательную роту солдат.

— Что же ждали так долго? — укоризненно спросил Оленин. — Штемпель на конверте недельной давности.

— Ну, это вопрос не ко мне. Мало ли где письмо могло затеряться. А когда обнаружили… тело?

— Сегодня утром. Соседка через улицу. — Капитан взглянул в окно. — Уже всем растрепала, старая карга. Скоро тут будет Новгородское вече.

— И наверняка преступник тоже придет, — прошептал Алеша, воспитанный на Чандлере и Агате Кристи.

— Возможно. А возможно, он уже далеко — Ольгу Григорьевну убили вчера вечером: лампа на столе горела.

— А удар был сильный?

— Не очень. Да старушке много ли надо? — Оленин тяжело вздохнул. — Я ведь учился у нее — с четвертого по восьмой класс. Хорошая была женщина.

— И что теперь? — потерянно спросил журналист.

— Опрос свидетелей, протоколы… Обычный набор процедур. Вы подоспели вовремя: дали нам зацепку. — Он стукнул кулаком в окно и крикнул: — Силин! Срочно ко мне Владимира Киреева!

Услышанная фамилия показалась смутно знакомой и ассоциировалась почему-то с дорогой колбасой, сыром «Рокфор» и не по-советски улыбчивыми продавщицами в одинаковых форменных секс-передничках.

— Киреев, — вдруг сообразил Алеша. — Это тот, у которого гастроном в городе?

— И ларьки на рынке, и мясная лавка, и еще наверняка кое-что. Я вот думаю: если Ольга Григорьевна права, то… За каким ему, спрашивается, еще и бабкина развалюха? Хотя, конечно, Ольга Григорьевна могла и напутать… Или ее обманули. А убийство не имеет к письму никакого отношения.

— Уж очень идеально они совпадают по времени, — пробормотал Алеша.

— Вот именно: совпадают. Скажите на милость, зачем убивать, если письмо уже написано и отправлено? Бессмыслица.

Бессмыслица, повторял про себя Алеша, подперев кулаком подбородок и глядя в крохотное кухонное окошко, откуда была видна деревенская улица (ага, окрестные бабульки подтягиваются к крылечку, капитан как в воду глядел… Правда, ничего похожего на «вече»: все стоят молча и скорбно, промокая глаза платочками…).

Бессмыслица: Клавдия Никаноровна, загадочная баба Клава, уже недели две как в психбольнице, главврач которой колесит по деревне на собственном авто, письмо лежит в редакции… Или смерть несчастной учительницы действительно не связана с ним, или…

Или — это чья-то месть. Хотя (Алеша живо припомнил несколько увиденных по телевизору криминальных триллеров) месть не выглядит так стерильно. Месть — это обязательно аффект, ярость, почти сладострастие, выплеснутое в потеках крови на полу, брызгах крови на потолке, живописной кровавой надписи на стене, на кокетливо-целомудренных обоях в голубой цветочек…

Владимир оказался в точности таким, каким его представлял Алеша, питающий к представителям предпринимательства классовую неприязнь, — типичным персонажем анекдотов о «новых русских»: стриженый затылок, маленькие хитрые глазки и подбородок, плавно переходящий в бочкообразное туловище. Златая цепь на головогруди и перстень с печаткой на толстом безымянном пальце. Без всякого почтения высморкавшись на коврик в прихожей, он обвел глазами собравшихся и, остановив взгляд на Оленине, неприветливо осведомился:

— Ну?

— Проходите, господин Киреев, — сказал капитан. — Вы уже знаете, что произошло?

— Ну?

— Вы были знакомы с Ольгой Григорьевной Засопецкой?

— Знать не знаю такую.

— Ну уж, — укоризненно проговорил он.

— Ну, шастала к моей бабке в гости. Косточки соседям перемыть. Какие еще у них, убогих, развлечения?

— Когда она приходила в последний раз?

— Не знаю. — Владимир кинул в рот жвачку. — Мы с Веркой вчера в городе были.

— С какой целью?

Киреев нахмурился и стал походить на озадаченного непонятной командой бульдога.

— Как «с какой»? А где я живу, по-вашему? У меня квартира на Герцена и офис на Московской. Верка может подтвердить.

— Вера — это ваша невеста?

— Жена, — с законной гордостью сообщил бизнесмен. — Расписались два месяца назад.

— Где она сейчас?

— Дома. То есть тут, по соседству. Носик пудрит. Только ее допрашивать тоже бесполезно.

Алеша, про которого, кажется, временно забыли (вот и хорошо, думал он, боясь пошевелиться, надо пользоваться моментом), рассматривал руки Владимира: толстые, в два обхвата, волосатые и мясистые. Сам бизнесмен тоже был толстым и волосатым, под стать конечностям. Ольга Григорьевна в момент смерти сидела за столом, спиной к двери (проверяла тетради — как оказалось, последний раз в жизни). Допустим, забыла закрыть замок (грустная реплика капитана Оленина: «Да не то чтобы забыла, она его никогда и не запирала. У нас в провинции нравы почти патриархальные: ни тебе домофонов, ни кодовых запоров, ни телекамер… Оказалось, зря, черт побери»). Но бизнесмен весит центнер, половицы скрипели, когда он вошел сюда сегодня. А вчера, значит, под убийцей не скрипнули, иначе бы Засопецкая как-то отреагировала: встала бы навстречу (бывший любимый ученик заглянул на огонек — все они, и двоечники, и отличники, по прошествии времени становятся любимыми), улыбнулась, угостила бы чаем с ватрушками…

Однако она не шевельнулась: так и осталась сидеть, будто задремав перед включенной лампой, в сиреневом ласковом вечере…

— Когда вы приехали?

— Утром. Надо же за домом присматривать.

— Электричкой?

— Не, у меня джип.

— Понятно. Распишитесь здесь и здесь, — капитан ткнул пальцем в протокол. — Мы вынуждены снять ваши отпечатки пальцев.

— Это чего? — встрепенулся Владимир.

— Таков порядок. И — подписка о невыезде, само собой…

— Да ты совсем охренел, мент! — заорал он, подымаясь, как медведь на задние лапы. — При чем здесь я, если угрохали какую-то полоумную?

— Она не полоумная, — тихо и раздельно сказал Оленин, и от его голоса бизнесмен вдруг сник и разом утерял бойцовский пыл, взлелеянный на многочисленных «стрелках» с братвой. — Она почти двадцать пять лет учила