Рассказы - Роберт Альберт Блох

Рука, держащая бокал, замерла в воздухе.

— Ты болен? — спросил дядя, глядя на племянника в упор. — Ты бледнее трупа. В чём дело?

— Ничего, — пробормотал Люк. Неужели старый пень не будет пить?

— Вот! — Лайонел медленно повернулся в кресле и, протянув к низенькому столику, стоящему чуть позади, тонкую руку с синими прожилками вен, взял точно такой же пустой хрустальный бокал. — Выпей со мной портвейна, а то, чего доброго, грохнешься в обморок. Давай наливай, — распорядился он, видя замешательство Люка. Возможно, тут какая-то ловушка?

Но, налив себе портвейна из графинчика, Люк не заметил со стороны Лайонела попыток поменять бокалы местами. Оба поднесли к губам хрусталь, наполненный красным вином. Люк выпил всё до капли и только тогда понял, что дядя не сделал ни глоточка.

Страх насквозь пронзил сердце Люка. Он поспешно поставил бокал на место, воззрившись на дядю испуганными глазами. Старик неторопливо наклонил свой бокал и вылил отравленное вино на пол.

— Ты перерезал телефонный шнур, чтобы я не смог дозвониться до своего слуги, да? — обманчиво мягким голосом поинтересовался дядя. — Ты всерьёз полагал, что сможешь убить меня, Люк?

Колдун. Старик — настоящий колдун! Своим всевидящим взором он прочёл в глазах Люка все сокровенные тайны. Дядя Лайонел — истинный колдун, и вот тому очередное неоспоримое доказательство. Что-то из давно прочитанного всплыло в памяти племянника. «Не оставляй ведьму в живых…»

Люк попытался заговорить, но сквозь плотно сжатые губы прорвался лишь слабый сдавленный всхлип. В уголке его рта выступила капелька пенной слюны.

— Ты дурак, Люк. — Снисходительное презрение слышалось в дребезжащем голосе старика. — Ты суеверный надутый дурак, как и всё твоё племя. Только я, считавшийся в семье паршивой овцой, дерзнул избавиться от слабости в нашей крови. Кому-то свойственна гениальность, а кому-то деградация. Твои праведные предки были белыми овцами, скудоумно блеющими со своих соборных кафедр. Я — чёрная овца, и у меня хватило смелости познать, что любая из белых овец может быть возложена на жертвенный алтарь в обмен на великие тёмные дары. И теперь ты, последняя декадентская маленькая беленькая овечка, думаешь избавиться от меня.

Дядя Лайонел злорадно рассмеялся, и племянник понял, что старик взбешён до умопомрачения. Люк тоже злился, а ещё чувствовал, что с ним происходит что-то плохое; им внезапно овладел ледяной озноб, превращающий тело в неповоротливую глыбу льда, а в горле возникло болезненное ощущение игольчатого покалывания. Он ахнул:

— Ты отравил меня?!

— Я принял определённые меры предосторожности. Яд? Нет, ничего подобного; это не твой глупый трюк, а результат моих многолетних опытов по изучению природного механизма умирания. Знаешь, что такое столбняк, Люк?

Племянник молчал, с ужасом уставившись на своего дядю.

— Полагаю, что нет. Это состояние абсолютной неподвижности, характеризующееся затвердеванием мышц, как при трупном окоченении после физической смерти. — Лайонел Холланд торжествующе улыбался, постукивая по деревянным подлокотникам кресла сухими пальцами. — Интересно, какой яд ты положил в мой бокал? Стрихнин? Ты знаешь, он вызывает схожий кратковременный эффект. Однако экспериментальным путём я обнаружил более интересный препарат, вызывающий прижизненное окоченение — мышцы костенеют при жизни, а не после смерти. В итоге тело будет сковано полнейшим параличом. Но не мозг, Люк. Ты сможешь всё видеть и слышать совершенно ясно, когда тебя станут укладывать в гроб.

Сдавленное животное рычание вырвалось из горла Люка. На мгновение он перестал контролировать себя; перестал быть Люком Холландом, человеком XX-го века. Он превратился в фанатика-пуританина, искореняющего порочную грязь колдовства, проклятую Священным Писанием.

— Что ты за дьявол?! Ты смазал ядом стенки моего бокала! — хрипло выкрикнул он.

Люк в порыве ярости вскинул немеющие руки и бросился на дядю Лайонела.

В мозгу бился звенящий сумасшедший ритм. А когда пальцы Люка сомкнулись на шее перепуганного старика, звук сделался нестерпимо громким, рождая слова:

— Не оставляй ведьму в живых…

Всё растворилось в багровом тумане, и, казалось, нет ничего на свете, кроме его рук, очень медленно сжимающих горло дяди. Неимоверно трудно повелевать ими; заставлять их шевелиться вопреки подступающему холоду. Люк вложил все свои силы в то, чтобы как можно глубже погрузить негнущиеся пальцы в старческую дряблую плоть. До крайности неприятно ощущать мышечное онемение в коченеющих руках. К своему удивлению, Люк услышал собственный тихий безумный смех. Мысли спутались, дыхание сбилось, мелодия оборвалась…

Комната погрузилась в тишину. Единственным звуком был слабый скрип кресельных пружин, когда Люк бессознательно раскачивал взад-вперёд безжизненное тело своего дяди. За кровавой пеленой он не видел ни синюшной бледности морщинистого лица, ни выпученных потухших глаз. Он пытался вспомнить что-то очень важное, но память подводила его. Что-то связанное с чудовищным препаратом, вызывающим паралич. Что сказал дядя Лайонел? «…мышцы костенеют при жизни, а не после смерти. В итоге тело будет сковано полнейшим параличом». Конечности Люка полностью потеряли чувствительность, плоть промёрзла до костей, а горло терзала острая колющая боль.

Внезапно морок перед глазами рассеялся, и Люк уставился на свои руки, сжимающие изрытую морщинами шею. Он попытался ослабить хватку; убрать руки от мертвеца. И не получилось. Пальцы застыли точь-в-точь как при трупном окоченении.

Люк заскулил, словно раненая собака.

Спустя час Люк Холланд по-прежнему сидел, склонившись над убиенным стариком, среди теней, медленно выползающих из своих углов, будто из глубин мрачных пещер. Раз за разом он пытался разжать пальцы, замершие в удушающем захвате, но безуспешно. Они слишком глубоко погрузились в быстро остывающую плоть — десять белых звеньев ожерелья смерти.

Интересно, сколько он здесь сидит? Пять минут? Столетие? Боль в горле усилилась, а руки и ноги Люк едва ощущал.

Ему не высвободиться без помощи какого-либо инструмента. Внезапная мысль вселила в него надежду. Почему он не подумал об этом раньше? Нож освободил бы его пальцы.

Он попробовал встать, но тяжело рухнул на пол. Его ноги превратились в никчёмные ледышки. Хрипло дыша, он с трудом поднялся на колени, сжимая в руках своё чудовищное бремя. В пределах видимости ножей не было, а тратить драгоценное время на поиски он не стал.

Люк выполз в коридор, волоча мёртвого пленника своих рук. Он попытался спуститься по лестнице, но сразу же потерял равновесие и полетел вниз. Они скатились по ступенькам — один мёртвый, а второй полумёртвый. Люк чувствовал, как ядовитое зелье обречённости растекается по венам.

Управится ли он с ножом? Ноги бесполезны; руки в капкане неподвижности. И всё же остался рот; Люк мог бы сжать зубами рукоять ножа и высвободить пальцы.

Кровь залила лицо, но он умудрился вытащить из кухонного шкафа нужный ящик. Столовые приборы со звоном рассыпались по