Клетка для простака - Джон Диксон Карр

– Хью, послушай! Вон тот рыжеволосый и есть Чендлер. Взгляни на него. А потом посмотри в зал: шестой ряд, рядом с проходом.

Там одиноко сидела девушка. Она оглянулась и посмотрела на них с такой холодной злобой, что Хью вздрогнул. Хоть он и не мог как следует разглядеть ее в полумраке, но увидел или скорее почувствовал эту злобу. У Хью родилось смутное ощущение, что он уже видел сидящую впереди девушку, когда по ассоциации он вдруг догадался, что перед ним Мэдж Стерджес.

Акробаты с легким стуком спрыгнули на сцену. Их лица были скрыты под масками; руководитель, казалось, грубо отчитывал Чендлера, который только кивал в ответ.

– Он собирается спуститься со сцены, – прошептала Бренда. – Ты думаешь, он?..

Чендлер появился у служебной двери, что вела из оркестровой ямы. На нем был длинный алый плащ, благодаря которому он казался ярким пятном, движущимся в полумраке зала; под мышкой он держал какой-то предмет, скрытый плащом.

– Я, вроде того, пойду, – сказал Текс, поднимаясь. Его галантность была поистине бесподобна. – Если я могу еще чем-нибудь помочь вам, мэм, или вам, сэр, только просигнальте мне вот так. – Он громко свистнул, отчего два негра-чечеточника, вышедшие на сцену, бросили на него яростные взгляды. Затем он протянул руку. – Меня зовут Ланниган, Кларенс Ланниган, – коротко добавил он, – из Хьюстона, Техас.

Он вразвалку удалился, пока Чендлер быстро шел по проходу.

На секунду задержавшись что-то шепнуть Мэдж Стерджес, Чендлер направился прямо к ним. Он улыбался. У него было скуластое, хитрое, довольно приятное лицо; про таких говорят «малый не промах», но потом убеждаются, что это верно лишь отчасти. Казалось, он испытывал некоторое смущение, но старался скрыть это. Его большие голубые глаза слегка покраснели, а веки припухли. Он то и дело оглядывал зрительный зал. Вблизи его алый плащ выглядел таким же жалким и потрепанным, как его хозяин. Но Хью внешность Чендлера даже понравилась.

Оркестр снова заиграл, аккомпанируя танцорам, и на расстоянии нескольких футов слова Чендлера были уже не слышны. Он наклонился и заговорил приятным голосом.

– Добрый день, – сказал он. – Пришли поговорить с убийцей?

Бренда привстала, но, когда Хью коснулся ее руки, снова села.

– Вот что значит сразу перейти к сути дела, – заметил Хью.

Чендлер откинул голову и рассмеялся. Затем опять наклонился с еще более доверительным видом.

– Все в порядке, – заверил он. – Видите ли, я уже признался в убийстве.

Глава шестнадцатая

Гордость

– Не будете ли вы добры, – сказал Хью, тоже наклоняясь вперед, – повторить это?

– Я признался в убийстве, – отозвался Чендлер, – или практически признался. Я под арестом или практически под арестом. Сегодня вечером меня отправят в Брайдуэл.

На сцене танцоры-негры принимали самые невероятные позы; их черные туфли, надраенные до зеркального блеска, жили своей собственной дьявольской жизнью. Така-така-так, така-така-так, така-така-так — неслось со сцены под звуки оркестра. Вдруг в зале раздался такой громкий и ядовитый свист хлыста, что Бренда, Хью и Чендлер подскочили.

Текс Ланниган объявил войну. То ли он хотел позлить мистера Маргетсона, то ли (подобно всем южанам) решил, что мнение насчет цвета кожи еще остается под вопросом, но он стоял в центре зала и яростно работал хлыстом. Танцоры, сверкая туфлями, невозмутимо проносились через сцену и возвращались обратно.

Артур Чендлер устроился в кресле перед Брендой и Хью, обернулся и улыбнулся им.

– Под арестом, – прошептал Хью. – И вас это совсем не беспокоит?

– Не слишком.

– Видите ли, – сказала Бренда, – нам, пожалуй, следует объяснить, кто мы такие. Мы…

Чендлер снова откинул голову и рассмеялся:

– Ах, я знаю, кто вы. Откровенно говоря, мне было интересно, окажете ли вы мне сегодня честь своим визитом. Я надеялся, что окажете. – Он опустил на пол рядом с собой тяжелую коробку или сверток, который до того держал под красным плащом. – Я хотел вернуть эту проклятую посуду. Я имею в виду груз фарфора, который я унес вчера вечером из теннисного павильона. – Его улыбка стала еще шире. – Я вам друг, не так ли? Но мне от этого одно беспокойство: когда я окажусь в тюрьме, никакого проку от этого мне не будет.

Крак! – снова заговорил хлыст Ланнигана.

Хью повернулся к Бренде и увидел ее широко раскрытые глаза под полями сдвинутой на затылок белой шляпки.

– О том, что именно это и есть главное чудо, – сказал Хью, – можно и поспорить. Значит, посуду украли вы?

– Разумеется. Вот черепки.

Чендлер ударил ногой по пакету, и раздался звон.

– Но зачем?

Чендлер оставил вопрос без внимания.

– А еще я подумал, – продолжал он, – что надо вам кое-что показать. Вам обоим. Взгляните сюда.

Он сунул руку под плащ, вынул из-под резинки трико клочок глянцевой бумаги размером в несколько квадратных дюймов и через спинку кресла протянул его Хью. Тот мельком взглянул на него в полумраке, затем зажег зажигалку и присмотрелся более внимательно, после чего, ощутив легкую тошноту, опустил фотографию несколько ниже, под прикрытие спинки кресла.

– Возможно, вам известно, что мой отец фотограф, – с готовностью объяснил Чендлер. – Я проявил это сегодня ночью. Конечно, это всего лишь моментальный снимок, к тому же при плохом освещении, но я снимал на новом «панкроматике»; с ним даже в полной тьме можно сделать довольно хороший снимок.

Так оно и было.

Снимок был сделан с западной стороны теннисного корта из-за проволочной ограды. На переднем плане – тело Фрэнка Дорранса, лежащее на сероватом, покрытом лужами поле. Но четче всего получилась на снимке Бренда Уайт.

Бренда находилась лицом к фотоаппарату, хотя и не смотрела в объектив. Она смотрела на тело Фрэнка. Прядь волос падала ей на лицо, глаза были широко раскрыты. Перед собой она обеими руками держала корзину для пикников, которая, должно быть, била ее по ногам. Камера поймала ее в тот момент, когда Бренда бежала к телу Фрэнка и находилась футах в двенадцати от него.

Крак! – хлопнул хлыст Ланнигана, заглушая и оркестр, и така-так, така-так танцоров.

– Не правда ли, хорош? – усмехнулся Чендлер.

– Очень хорош, – прошептала Бренда. Она протянула руку и выключила зажигалку Хью; пламя погасло. Хью почувствовал ее дыхание на своей щеке.

Голос Чендлера изменился:

– Спокойно, приятель. Не поймите меня неправильно. Видите ли, это не шантаж.

– Тогда что же?

– Ну, я бы назвал это дружеским жестом, – улыбнулся Чендлер. Теперь он стоял в кресле на коленях, словно худой красный гоблин. При слабом свете они разглядели на его губах сардоническую ухмылку. – Хотя вы, очевидно, так не считаете. Признаться, роль ангела-хранителя