Письмо Далай-ламы - Екатерина Чудинова

Матвей больше не мог ждать. Он медленно встал, пошатываясь. Подойдя ближе, громко, но с нарочитой неуклюжестью произнес:

– А вот это интересно! Игнатьич, возвращай украденное!

Журналист вздрогнул, бледность его лица выдала испуг. Мужчина, сидящий напротив, быстро забрал деньги обратно и отодвинулся.

– Эй, я тут ни при чем, – резко сказал он, бросив на Тюфяева тяжелый взгляд. – Краденое мне не нужно. Забирай! – С этими словами он поднялся и стремительно вышел из кабака.

Матвей повернулся к Тюфяеву. Журналист, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

– Ну? – холодно произнес Карелин, протянув руку. – Где вы взяли медальон? Говорите, иначе будете объясняться уже не со мной, а с жандармами.

Матвей не спешил уходить. Он сел напротив Тюфяева, его холодный взгляд буравил журналиста.

– Рассказывайте, Федор Игнатович, – сказал он, скрестив руки на груди. – Как медальон оказался у вас? И зачем же вы его продаете?

Тюфяев сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом ему становится душно, словно весь воздух из кабака исчез.

– Матвей Сергеевич, это… это недоразумение, честное слово! – начал он, но, видя, что Карелин молча ждет, продолжил: – Медальон меня заинтересовал. Я не хотел его продавать ради наживы, а просто… просто хотел узнать, что он собой представляет. Ведь он явно необычный.

– Не уходите от ответа, – резко прервал его Карелин. – Вы отдали его в чужие руки за деньги. Зачем?

Тюфяев вздохнул, в глазах его промелькнула тень стыда.

– Ладно, ладно, – проговорил он, нервно теребя рукав куртки. – Я послал пару телеграмм в столицу, кое-кому из знакомых в Азии… и узнал, что это не просто медальон. Это отличительный знак персоны, приближенной к Далай-ламе. Такой, говорят, может стоить приличных денег, особенно если найдется тот, кто понимает его ценность.

Карелин не шелохнулся, его взгляд оставался таким же тяжелым.

– То есть вы решили сделать на этом состояние? – холодно спросил он.

– Нет! – воскликнул Тюфяев, едва не подпрыгнув. – Честное слово, нет. Я хотел продать его лишь потому, что думал… что думал, он тут никому не нужен. А потом я… я передумал! Да, было дело, раньше я мог что-то там… подворовывать. Молодость, дурость. Но сейчас я совсем другой человек. Писать – вот мое дело. Писать, понимаете? Это… это просто ошибка!

Тюфяев со вздохом опустил взгляд на медальон и трясущимися руками протянул Карелину.

– Возьмите. Я не собирался делать ничего плохого. Только не говорите никому, пожалуйста! Ни жандармам, ни господину Шеккеру. Он меня уничтожит!

Матвей взял медальон и медленно спрятал в карман, глядя на журналиста с холодной задумчивостью. Молчание длилось несколько долгих секунд, прежде чем он ответил.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Никому не скажу. Но у меня есть условие.

– Любое! – торопливо заверил Тюфяев.

– Спросите у своих знающих людей, – начал Карелин, не сводя с него взгляда, – что мог делать человек, приближенный к Далай-ламе, в России. И все, что узнаете, сразу сообщите мне.

Тюфяев вздохнул с облегчением и кивнул.

– Конечно, Матвей Сергеевич. Обещаю.

Карелин поднялся и посмотрел на него сверху вниз.

– И надеюсь, что ваши обещания стоят больше, чем статейки.

С этими словами он развернулся и вышел из кабака, оставив Тюфяева в одиночестве.

Матвей снова направился к телеграфу, чтобы навести справки о Тюфяеве. Войдя в здание, он сразу заметил знакомую фигуру: Шеккер стоял у стойки со сложенным листком бумаги в руках и что-то подписывал, кивая телеграфисту.

Когда Шеккер обернулся, взгляд его был колючим, пронизывающим. Он явно не обрадовался появлению Карелина. Глаза его сузились, по лицу промелькнула тень недовольства.

– Матвей Сергеевич, – холодно произнес он, и голос его был полон сдержанного раздражения. – Не ожидал встретить вас здесь. Полагаю, вы все еще пытаетесь разгадать несуществующие тайны, мешая нашему расследованию?

– Я тут по делу. Срочная телеграмма в Иркутск, – коротко ответил Карелин.

Служащий кивнул и взял записку. Матвей наблюдал, как текст аккуратно перекладывают на бланк телеграммы. Отправка заняла не больше минуты, но в голове Карелина уже зрел новый план.

Когда оператор закончил, Матвей не отошел от стойки. Он взял еще один листок бумаги и задумался.

Написал:

«Кяхта. Фирсанову. Срочно».

Затем передал телеграмму оператору и добавил:

– Отправьте немедленно.

«Шеккер играет в свою игру, – подумал Карелин. – Но кто он в этой партии?»

* * *

Вернувшись в гостиницу, Матвей наконец позволил себе немного отдохнуть. Беспокойство последних дней изматывало, и, закрыв дверь номера, он почувствовал, как сильно устал. Скинув китель и сапоги, Матвей сел за стол, где лежала старая тетрадь отца. Она давно стала для него не просто памятной вещью, а чем-то вроде путеводной нити в моменты сомнений.

Он открыл ее наугад.

«Персия, 1895. Задача: рекогносцировка перевалов и обозначение прав России на Памире. Ситуация напряженная. Олбридж, действующий через китайцев, пытается склонить их к объявлению территориальных претензий на “ничейные” земли. Наши действия направлены на то, чтобы закрепить Памир за Россией, но время работает против нас».

Матвей провел рукой по пожелтевшей бумаге. Отец описывал события сухо и лаконично, но за словами чувствовалась вся тяжесть пережитого.

«Дорога через перевалы была чудовищной. Вьюги, пронизывающий ветер, холод, который пробирает до костей. Мой киргиз-проводник не раз пытался отговорить нас от пути, пугая метелями, но выбора не было. Дорога через горы представлялась единственным шансом успеть вовремя. Мы пробирались по узким тропам, теряя людей и лошадей. Буран застиг нас на высоте, где даже дышать удавалось с трудом».

Матвей представил эту картину. Снежные горы, бесконечные холода, люди, продирающиеся сквозь непогоду с единственной целью – защитить интересы России.

«На одном из перевалов мы вышли на Олбриджа. Он держался свободно и вызывающе. Этот агент говорит на нескольких языках, в том числе по-китайски, и уверен, что его поддержка китайцев даст Британии преимущество. Нам удалось заставить его вернуться, так как дальнейшее его продвижение было бы расценено как нарушение границы. Его сопроводили на ту сторону перевала, но, как выяснилось позже, он уже сделал свое дело. Отравил нас».

Матвей нахмурился, листая страницы дальше. Его взгляд упал на строки, написанные не так четко, как остальные.

«Мы попали в ловушку. Склоны обрушивались, снег покрывал тропы, и почти весь отряд погиб. Я чудом выбрался. Один офицер, последний из оставшихся в живых, должен доставить мой рапорт. Не знаю, дойдет ли он. Не знаю, сохранится ли этот дневник. Но если ты, Матвей, когда-нибудь прочтешь это, не позволяй себе слабости перед врагами. Их хитрость всегда заключается в одном – подорвать твою веру