Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

— Ага, ладно, по пути что-нибудь купим.

— Говори «да», а не «ага». По пути куда?

— В монастырь.

— Что это такое?

— Такой дом, в котором женщины сидят взаперти.

— Потому что они плохие?

— Потому что хорошие. Надеюсь.

Тоже способ оградить женщину от опасности. Ступай в монастырь.[84] Как во всех католических церквях, где доводилось бывать Джексону, тут густо пахло ладаном и мастикой. Ему говорили: «Католик всегда остается католиком», но это неправда, Джексон уже много лет не заходил в церковь, разве что по случаю похорон (ни свадеб, ни крестин в его ежедневнике не встречалось), и не верил, ни в какого бога. Его мать, Фидельма, приложила все силы, чтобы воспитать детей в лоне Церкви, но у Джексона почему-то не срослось с религией. Иногда в его памяти всплывал давно позабытый материнский голос: Anima Christi, sanctifica me.[85]

Так получилось, что его родители перебрались на север Англии, — как и почему, Джексон не знал. Отец, Роберт, был шахтером из Файфа,[86] а мать — уроженкой графства Мейо.[87] Этот не слишком гармоничный кельтский союз породил Джексона, его брата Фрэнсиса и сестру Нив. Фрэнсиса назвали в честь маминого отца, а самого Джексона — в честь отцовской матери. Разумеется, его бабушку не звали Джексон, это была девичья фамилия (Маргарет Джексон), и, как объяснил ему отец, того требовала шотландская традиция.

В чью (если вообще в чью-то) честь назвали Нив, Джексон не знал. Нив была на год моложе Фрэнсиса и на пять лет старше Джексона. После ее рождения мать освоила календарный метод предохранения, но Джексон оказался неожиданным пополнением, зачатым в том самом эрширском пансионе. Младшенький.

— Папа, о чем ты думаешь?

— Ни о чем, милая.

Они говорили шепотом, несмотря на то что сестра Михаил, толстуха, увлекшая их за собой, рокотала басом на весь коридор. От Амелии с Джулией он знал, что сестра Михаил — экстерн. В монастыре было шесть экстернов, которые общались с окружающим миром от лица интернов — тех, кто никогда не покидал монастырских стен, проводя день за днем, до самой смерти, в молитве и созерцании. Сильвия была интерном.

Марли от всего происходящего была в полном восторге:

— Почему сестру Михаил зовут, как мужчину?

— Ее назвали в честь святого Михаила.

Интересно, зачем «Маркс-и-Спенсер» придумали марку «Святой Михаил»?[88] Чтобы не так по-еврейски звучало? Вдруг сестра Михаил знает? Но не спрашивать же ее, в самом деле. Еще Джексон знал, что святой Михаил — покровитель воздушных десантников. Из-за крыльев, что ли? С другой стороны, у всех ангелов есть крылья. (Хотя Джексон, понятно, в ангелов не верил.) В коридоре, за поворотом которого оказался еще один, а потом еще один, то и дело попадались статуи и картины — святой Франциск и, само собой, святая Клара, а также многочисленные истекающие кровью распятые Иисусы с глазами Бэмби. Corpus Christi, salva me.[89]

Черт, он и забыл, сколько у них тут физиологии. Или, цитируя язвительную Амелию, «садомазохистского гомоэротического бреда». И что она все время на взводе? К Оливии это явно не имеет отношения. И к смерти отца тоже. Это, конечно, дико неполиткорректно, и, Бог свидетель, он бы никогда не сказал этого вслух, ни в жизнь, но правду не спрячешь: Амелии Ленд необходим перепих.

— А это Дева Мария Краковская, — объясняла Марли сестра Михаил, указывая на статуэтку за стеклом. — Один священник вывез ее из Польши во время войны. Когда страна в опасности, она плачет.

Лучше бы он вместо куска гипса пару евреев оттуда вывез.

— Плачет? — Марли была поражена.

— Да, у нее по щекам катятся слезы.

«Это бред собачий, Марли, не слушай ее», — хотелось сказать Джексону, но тут сестра Михаил обернулась и посмотрела на него. Лицо у нее было веселое и круглое, а глаза — монахини. Джексон знал, что монахини сразу видят, что там у тебя в голове, поэтому с уважением кивнул в сторону статуэтки. Sangius Christi, inebria me.[90]

Сообщив, что сестра Мария Лука их ожидает, сестра Михаил, шелестя облачением, энергично двинулась вперед, уводя их все дальше по лабиринту монастырских коридоров. Джексон вспомнил, что у монахинь особая манера передвигаться — очень быстро, но не бегом, словно на колесах (возможно, их этому специально учат). Странно, что преступники редко переодеваются монашками, идеальный же способ остаться незамеченным: никто не запомнит твоего лица, только сутану. Взять тех же свидетелей убийства Лоры — все, как один, увидели только желтый свитер для гольфа.

Джексон был уверен, что Джулия назвала сестру «борзой», но, по всей видимости, она сказала, что у Сильвии есть борзая, ибо так оно и оказалось. Собака спокойно сидела подле нее. От сестры Марии Луки их отделяла решетка, что напомнило Джексону тюремную камеру и еще почему-то гарем (и откуда у него в голове взялся гарем?). Он подумал, что в Сильвии действительно есть что-то от борзой, она высокая и худая, но совсем не симпампушка, как сказал бы его отец, — очкастая и зубы торчат. Борзая же, холеное пятнистое создание, как будто сошла со средневекового полотна, где сопровождала на охоте знатную даму. И этот образ тоже стал для Джексона неожиданностью. Может, просто в монастырях есть что-то средневековое, вот и. Когда они вошли, собака встала и осторожно лизнула Марли руку сквозь решетку.

Они же францисканки, вспомнил Джексон. «Хиппарский такой орден, — говорила Джулия. — Летом расхаживают босиком, а на зиму сами шьют себе сандалии, держат домашних животных, и все, ясное дело, вегетарианки». Амелия с Джулией рассказали ему о монастыре во всех подробностях; похоже, они искренне презирали призвание Сильвии. «Не ведитесь на показушную святость, — предупреждала Джулия, — под этим пингвиньим маскарадом она — все та же Сильвия». — «Это просто форма эскапизма, — небрежно добавила Амелия. — Ей не нужно оплачивать счета, думать, на что купить еду, и ей никогда не приходится быть одной». Не потому ли Амелия столько хмурилась, не от одиночества ли? Но Джулия вроде упоминала какого-то Генри? Трудно представить Амелию в мужских объятиях. Кем бы ни был тот Генри, толку от него ноль. (Когда это он перестал называть ее «мисс Ленд» и перешел на «Амелию»?)

Амелия сказала, что почти не навещает Сильвию, но они изредка переписываются, по мере необходимости. «Хотя о чем Сильвии писать — молитвы, молитвы и снова молитвы, — ну и еще всякая работа по дому, так скажем, — они пекут облатки, крахмалят и гладят разное там облачение, в таком духе. Еще она много работает