Кто шепчет в темноте? - Джон Диксон Карр

Именно в этот момент погас свет над комодом.

Никто не был готов к опасности. Никто не был настороже. Все внимание было сосредоточено на маленьком пятачке, где Фей стояла лицом к лицу с Хэдли, Майлзом и Барбарой.

И хотя никто не трогал выключатель у двери, свет погас. Поскольку на маленьких окнах были задернуты плотные шторы, предназначенные для светомаскировки, темнота обрушилась на них всей тяжестью, словно мешок натянули на лицо, лишая возможности видеть, как и лишая способности мыслить рационально. Из коридора в комнату все же проник какой-то свет, когда кто-то резко распахнул дверь. И что-то ринулось на них.

Фей Сетон закричала.

Они услышали, как ее пронзительный крик взлетел к потолку. Услышали возгласы, похожие на «нет, нет, нет!», затем треск чего-то, упавшего на большую жестяную коробку посреди комнаты. В те несколько секунд, когда Майлз успел забыть о некой пагубной силе, эта самая сила снова обрушилась на них. Он рванулся вперед в темноте и ощутил, как мимо проскользнуло чье-то плечо. Дверь в коридор громыхнула. Где-то послышались бегущие шаги. Майлз услышал звяканье колец, когда кто-то – это оказалась Барбара – отдернул штору на одном окне.

Серый, смазанный дождем свет просочился со стороны Болсовер-плейс, заодно со светом из витрины с живыми зубами на другой стороне переулка. Суперинтендант Хэдли подскочил к окну, распахнул его и дунул в полицейский свисток.

Фей Сетон, целая и невредимая, была отброшена неизвестным на кровать. Чтобы не упасть, она схватилась за стеганое покрывало, но все равно съехала на пол, стянув его за собой.

– Фей! С вами все в порядке?

Фей едва ли услышала его. Она развернулась, инстинктивно обшаривая взглядом верх комода.

– С вами все в порядке?

– Его нет, – проговорила Фей придушенным голосом. – Его нет. Его нет.

Потому что портфеля там больше не было. Опередив всех остальных, опередив даже Майлза и Хэдли, Фей перепрыгнула через жестяную коробку и побежала к двери. Она неслась напролом, с безумной скоростью и успела преодолеть половину пути до лестницы, прежде чем Майлз тронулся с места.

И даже портфель не остановил этот безумный бег.

Ибо Майлз нашел портфель, брошенный на полу в коридоре, смутно видневшийся в свете витрины с открывавшимися и закрывавшимися челюстями. Фей, должно быть, пробежала прямо по нему, однако даже не заметила этого. Майлз окликнул ее, когда она была на площадке крутой лестницы, ведущей вниз, к входной двери. Он схватил портфель, перевернув его вверх тормашками, в надежде привлечь ее внимание своей пантомимой. Из раскрытого кожаного вместилища выпали три белые пачки банкнот, таких же, как и та, которая была в комнате. Они шлепнулись на пол вместе с какой-то сухой субстанцией, похожей на цементную пыль. Больше в портфеле ничего не было.

Майлз бросился к лестничной площадке.

– Он здесь, говорю же вам! Он не пропал! Его выбросили! Он здесь!

Услышала ли она его? Он сомневался. Однако, хотя бы на короткий миг, она остановилась и подняла голову.

Фей застыла на середине лестничного пролета, крутые ступеньки которого были покрыты потертым линолеумом. Входная дверь в дом осталась широко распахнутой, и свет из витрины на другой стороне переулка проникал на лестницу.

Майлз, опасно перегнувшись через перила в коридоре и потрясая портфелем, смотрел в ее лицо сверху вниз, когда она подняла голову.

– Вы меня понимаете? – прокричал он. – Не надо никуда бежать! Вот же портфель! Он…

Вот теперь он мог бы поклясться, что она не услышала его. Левая рука Фей едва касалась перил. Шея выгнулась дугой, узел рыжих волос сполз на спину, пока она смотрела наверх. На ее лице читалось легкое изумление. Раскрасневшиеся щеки, даже блестящие глаза как будто выцвели, обретая синюшную бледность, которая сначала придала лицу такое кроткое выражение, а после стерла с него всякое выражение вовсе.

Ноги у Фей подогнулись. Мягко, словно платье, соскользнувшее с вешалки, как будто в теле не было костей и даже синяки ей не грозили, он упала набок и несколько раз перекатилась, оказавшись у подножия лестницы. И стук падения, по контрасту с этой ужасающей вялостью…

Майлз Хаммонд застыл на месте.

Душный, плесневелый воздух коридора проникал в легкие, а неожиданное подозрение – в разум. Ему показалось, он дышит этим воздухом уже бесконечно долго, с окровавленными банкнотами в кармане и опустошенным портфелем в руке.

Краем глаза Майлз увидел, как Барбара подошла и встала рядом с ним, посмотрев вниз. Суперинтендант Хэдли, бубня что-то себе под нос, быстро пробежал мимо них, спустился по лестнице, перешагивая через несколько ступенек разом, отчего лестница громыхала и сотрясалась. Он перепрыгнул через лежавшую у подножия лестницы фигуру, прижавшуюся щекой к грязному полу. Хэдли опустился на одно колено, чтобы осмотреть ее. Через мгновение он поднял голову и взглянул на них. Его голос гулко раскатился над лестницей.

– Кажется, у этой женщины слабое сердце?

– Да, – подтвердил Майлз безжизненно. – Да. Именно так.

– Надо бы вызвать «скорую», – гулко сообщил голос. – Но зря она устроила всю эту беготню. Мне кажется, это могло ее прикончить.

Майлз медленно побрел вниз по ступенькам.

Его левая рука замерла на перилах в том месте, где недавно лежала рука Фей. По дороге он выронил портфель. На другой стороне переулка, видимые теперь через распахнутую дверь, безобразные, лишенные тела челюсти медленно открывались и смыкались, открывались и смыкались целую вечность, пока он склонялся над телом Фей.

Глава восемнадцатая

Была половина седьмого все того же воскресного вечера, хотя с тем же успехом могло пройти уже много дней, потому что время тянулось как-то странно, пока Майлз с Барбарой ждали в комнате Фей Сетон на втором этаже.

Над комодом снова горела лампа. Барбара сидела в потертом кресле. Майлз устроился на краешке кровати, рядом с черным беретом Фей. Он не сводил глаз с помятой жестяной коробки, пока Барбара говорила.

– Может, выйти и посмотреть, нет ли поблизости какого-нибудь «Лайонз» или «Эй-би-си», которые открыты в воскресенье? Или паба, где готовят сэндвичи?

– Нет. Хэдли велел нам оставаться здесь.

– Вы когда в последний раз что-нибудь ели?

– Один из величайших даров, каким может быть наделена женщина, – Майлз попытался выдавить улыбку, хотя и чувствовал, что получается какая-то гнусная ухмылка, – это дар не затрагивать тему еды в неподходящее время.

– Простите, – сказала Барбара и умолкла надолго. – Между прочим, Фей, возможно, выздоровеет.

– Да. Она, возможно, выздоровеет.

После чего молчание длилось очень долго, пока Барбара ковыряла подлокотники кресла.

– Неужели это дело так много для вас значит, Майлз?

– Не в том суть. Я просто чувствую, что жизнь обошлась с этой женщиной до крайности несправедливо. И это