Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

взять кассу оборонного завода – денег там окажется не меньше, чем в академии. Одно плохо – проникнуть на завод труднее, чем в академию либо в институт, где двери никогда не закрываются и в них заходят все кому не лень.

Одни заходят по делам, другие погреться, третьи… Шотоев не удержался, вновь растянул губы в улыбке – ежу понятно, зачем приходят третьи.

– О чем вы думаете? – спросила Галина. – И улыбка такая… – она подняла голову, глазами поймала далекую яркую звезду, рот у нее насмешливо дрогнул, – скажем так – загадочная.

– О жизни, Галочка, думаю, – не замедлил отозваться Шотоев, – о том, почему жизнь наша такая: с одними ласковая, с другими невероятно суровая.

– Ну, хоть и считается, что жизнь наша похожа на зебру – то белая она, то черная, я не думаю, что вам надо обижаться на нее.

– Как сказать, как сказать… Я – человек, который сделал себя сам. Без посторонней поддержки. А без поддержки стоять на ногах трудно. Особенно в молодые годы.

На столе появлялись новые блюда, постояв немного, они исчезали, к некоторым из них Шотоев с Галиной даже не притрагивались, на их месте возникали новые тарелки – этот конвейер вкусной еды был неостановим, ему не было конца.

– Горцы, оказывается, любят вкусно поесть, – произнесла Галина с понимающей улыбкой.

– Горцы любят вкусно пожить, – так же с улыбкой ответил Шотоев, – а вкусно поесть – это лишь составляющая часть «вкусно пожить». Согласны, Галочка?

– Ну-у… Разве можно с этим не согласиться?

– Вот за это давайте и выпьем. – Шотоев вытащил из ведерка с влажно захрустевшим, совсем уже размокшим льдом бутылку шампанского, с которого, словно старая шкурка, сползла отклеившаяся этикетка, и поморщившись пощелкал пальцами.

У столика мигом возник человек с пластмассовыми посеребренными газырями, в кубанке и мягких сапожках, на которых звякали шпоры, по-солдатски вытянулся:

– Чего-с прикажете?

У официанта было отдутловатое лукавое лицо, глинистого цвета глаза полуприкрыты мощными веками. «Вор, – холодно отметил Шотоев, – из породы людей, что привыкли тащить все подряд, не разбираясь, – кусок мяса с кухни, пятьдесят тысяч рублей, нечаянно высунувшиеся из кармана клиента, пакет пряников из магазина, – на физиономиях таких людей всегда можно обнаружить некий штамп…»

– Бутылку холодного шампанского, свежего… «Абрау-Дюрсо». Желательно с неотклеившейся этикеткой.

– Если «Абрау-Дюрсо» еще осталось, – неуверенным и одновременно многозначительным тоном пробормотал официант.

– Осталось, осталось… Я ваши запасы знаю лучше вас. Если не найдете, то пусть ко мне подойдет старший администратор.

– Слушаюсь. – Официант покорно наклонил голову в нарядной кубанке.

– Вот-вот, слушайся, – сказал ему Шотоев, – и повинуйся, чтобы деньги в кармане водились.

Официант исчез стремительно, будто увидел ствол пистолета, смотревший на него из-под накрахмаленной скатерти.

– Строгостью, оказывается, можно добиться не меньше, чем деньгами.

– Не люблю таких, – сказал Шотоев. – Очень ненадежные люди. Улыбается мило, липко, сладко, хоть чай пей без сахара, а за спиной держит ножик.

Галина, с интересом сощурив глаза, посмотрела вслед официанту, но рассмотреть ничего не успела – слишком хорошую скорость тот набрал, по-рыбьи виляя корпусом, унесся по вкусно хрустящей щебеночной дорожке в буфет и будто бы растворился в темноте.

– Однако, – сказала Галина, – философия довольно жесткая.

– У нас жизнь жесткая, Галочка. А философия, она всегда совмещалась с жизнью.

– Но зато какой точный у вас глаз… По части знаний человека.

– Спасибо, – сказал Шотоев, на лице его возникла расслабленная улыбка. – Если бы не этот глаз, да не ватерпас, знаете, сколько раз мне бы уже пришлось лежать в могиле?

Официант сработал, словно механический человечек в фильмах Диснея, передвигающийся со скоростью света – через несколько секунд он снова возник у столика Шотоева и Галины. Из задымленного холодного ведерка торчала серебряная головка бутылки.

– Как вы и просили – «Абрау-Дюрсо». С неотклеившейся этикеткой.

– Открывай! – скомандовал Шотоев.

Хлопнула пробка, из тугого стеклянного ствола вырвался горький белесый парок, в воздухе вкусно запахло шампанским. Официант наполнил два бокала и исчез так же стремительно, как и появился.

– Во носится, – заметила Галина, – как намыленный!

– Странно, странно, – подозрительно пробормотал Шотоев, глянул под стол.

– Вы чего? – спросила Галина и тоже глянула под стол.

– Мне кажется, тут встроен жучок и нас слушают…

– Мы не говорили ничего такого, что представаляло бы кому-нибудь опасность. Скажем, губернатору Краснодарского края или Ельцину в его Кремле…

– Ельцин и губернатор нашего края – это совсем другое государство и иные облака, Галочка. Мы в той стране не живем и летаем гораздо ниже.

– Что ж, вас, как всякого бизнесмена, должны прослушивать. Было бы оскорбительно и странно, если бы вас не прослушивали. Вы ведь считаете себя бизнесменом?

– Считаю.

– Крупным бизнесменом?

– Ну-у… Во всяком случае, немаленьким, – помедлив, ответил Шотоев.

– Вот к вам и внимание соответственное.

Шотоев засмеялся.

– Чего смеетесь?

– Да чудно как-то получается. Вроде бы хвалю сам себя. Будто все это, – он небрежно оттянул лацкан дорогого пиджака от Версаче, каких в городе было всего два – привезли на вещевой аукцион и с бешеной помпой, за большие деньги продали, – вот это, – он потрогал пальцами воротник темной шелковой рубашки, привезенной из Франции, из магазина самого Пьера Кардена, – или это, – он хлопнул себя по ноге, по плотным шелковым брюкам, – совсем ничего не говорит… А ведь все это, вместе взятое, по цене равно хорошему автомобилю.

– То-то, я смотрю, вы мне нравитесь все больше и больше. – Взгляд Галины вновь сделался оценивающим, он у нее постоянно приобретал цепкое оценивающее выражение, и Шотоев ощущал его чуть ли не физически, каждый раз засекал, но, странное дело, неприятно себя не чувствовал.

Видать, каждому мужчине иногда бывает нужно, чтобы его оценили, как вещь, бросили на весы и подвели итог: «Стоит столько-то…» Про себя Шотоев знал, что он стоит дорого, – не сомневался в этом ни секунды.

Он поднял свой бокал.

– У меня есть принципиально новый тост, который еще никто никогда не произносил…

– Ну-ка, ну-ка, – Галина склонила голову к плечу, – интересно, интересно…

– За прекрасных мира сего, без которых жизнь становится пресной, как вареная фанера, за лучшую представительницу – самую красивую из всех живущих на свете женщин, – за вас, Галочка. – Шотоев стремительно и легко встал, вздернул руку, поднимая локоть на одну линию с плечом. – Офицеры пьют стоя, – объявил он, – а женщины – до дна!

Услышав тихий Галочкин смех, прозвучавший, будто награда, добавил:

– Локоть офицеры держат на уровне эполета… Иначе понижаются в звании.

Выглядел Шотоев картинно, лихо, будто гусар со старинного полотна, лицо его приняло довольное выражение. Такое выражение бывает обычно у победителей – людей, подчинивших себе мир.

Вдали, на скрипучей щебеночной дорожке появился человек –