Эдди Флинн - Стив Кавана

речь сейчас не обо мне. И даже не о Скайлар Эдвардс. И уж точно не об Энди Дюбуа. В основе этого дела лежит совершенно иная фигура. А именно фигура окружного прокурора округа Санвилл, мистера Рэндала Корна…

Я это ожидал, но все равно был удивлен быстротой, с которой Корн выпрямился во весь рост и выступил с возражением.

– Возражение принимается. Мистер Флинн, вам не дозволяется использовать этот зал суда для личных нападок на окружного прокурора этого округа, это ясно? – сказал судья Чандлер, сморщив нос и обнажив пожелтевшие зубы. Прежде чем он обрушил свой гнев на меня, взгляд его метнулся к присяжным. Он хотел, чтобы они оставались на его стороне. Предполагается, что судья должен направлять присяжных к принятию их собственного справедливого и беспристрастного решения.

Он пытался заткнуть меня. Я этого ожидал и теперь собирался воспользоваться ситуацией, изложив все максимально понятно и четко – и проследив за тем, чтобы присяжные услышали все до последнего слова.

– Закон позволяет мне очертить основные аргументы, которые будут представлены в этом деле, ваша честь. Это крайне необычно для обвинителя – выдвигать возражения в ходе вступительного выступления защиты. Впрочем, это не единственная аномалия в карьере мистера Корна. В ходе данных судебных слушаний мы покажем, что Энди Дюбуа был ложно обвинен в этом убийстве – а проще говоря, подставлен на роль убийцы – окружным прокурором и покойным шерифом Колтом Ломаксом. Покажем, что у мистера Корна самый высокий процент смертных приговоров в современной истории и что он использует отправление правосудия как оружие, чтобы убивать кого ему заблагорассудится, для своего собственного удовольствия. Он – зло в этом округе, и он призывает присяжных стать соучастниками его преступлений. Я думаю, присяжные должны это услышать. И если вы пытаетесь помешать мне обвинить полицию и прокуратуру в фабрикации дел, способных привести к смертному приговору, то вы тоже являетесь частью этой проблемы. Ну давайте, скажите мне, что я не могу привести этот аргумент, и я прослежу за тем, чтобы вас вместе с вашим решением поджарил на медленном огне апелляционный судья, не успеете вы еще высунуть голову из жопы окружного прокурора!

* * *

Камеры временного содержания под зданием суда были безупречно чистыми. Явно чище, чем в окружной тюрьме. А еще светлее, и не чувствовалось вони человеческих испражнений. Так вообще-то везде. Камеры в здании суда самые чистые, потому что со временем вонь проникает повсюду, и достаточно кому-то из судьей уловить запах мочи, как в течение часа примчится целая бригада уборщиков, поднимая облака мыльной пены.

Моя дерзкая речь перед присяжными не слишком-то понравилась судье Чандлеру. Он что-то шепнул сотруднику службы безопасности суда, после чего меня арестовали прямо за столом защиты и увели.

Пожалуй, я зашел слишком уж далеко, употребив бранные выражения в суде – чего, как правило, никогда не делаю, – но в данном случае я просто не смог сдержаться. Я провел в камере уже почти два часа, и этого оказалось достаточно, чтобы слегка остудить мне голову.

Хотя, с точки зрения защиты, это было неплохое начало.

Бывали у меня ситуации и похуже.

В тюремной камере особо нечем заняться, кроме как думать. А подумать мне было о чем. Первое, что не давало мне покоя, – это Ломакс. Прочитав письмо его жены, я все больше и больше склонялся к тому, что он резко переменил свои взгляды на жизнь. Насколько я это себе представлял, совесть взяла над ним верх, и вместо того, чтобы помалкивать в тряпочку, он погнал на Корна. И на этом его песенка была спета. У него отняли любую надежду на искупление. Люди меняются. На жизненной дороге могут встретиться самые неожиданные повороты, прежде чем ты пройдешь ее до конца. Такой вот поворот совершил Александр Берлин, отправив меня сюда спасать Энди Дюбуа. Хотя Корн был слишком уж больным на голову, чтобы что-то менять. Он был исключением. Входил в те два процента людей, которые как-то неправильно устроены или стали такими в раннем возрасте, отчего не могут даже предвидеть приближение такого поворота, не говоря уже о том, чтобы ощутить необходимость совершить его.

Я услышал, как в замке синей стальной двери повернулся ключ.

Вошла Кейт, села на крашеную бетонную скамью и подождала, пока за ней не закроется дверь, прежде заговорить.

Дверь захлопнулась с таким лязгом, что у меня задребезжали пломбы в зубах.

– Ну? – сказал я.

Она поднесла палец к губам и еще немного выждала. Через несколько секунд мы услышали едва различимое постукивание каблуков тяжелых ботинок, удаляющееся за пределы слышимости. Охранник, вернувшийся на свой пост, был явно разочарован тем, что не сумел подслушать наш разговор. В этой камере не было ни камер, ни микрофонов. Спрятать их тут было негде.

– Хорошего мало. После окончания сегодняшнего заседания состоится слушание, на котором Чандлер будет решать, что с тобой делать. Он вообще-то не вправе сам проводить его, но я не хотела заходить чересчур далеко. В отличие от тебя, – сказала Кейт.

– Я знаю, прости. Я просто волновался, что не получу от судьи Чандлера той реакции, которая нам требовалась. Наверное, я малость перестарался.

– Да уж, совсем чуть-чуть, – сказала Кейт.

– Ну а в остальном у нас всё в порядке?

– В полном порядке. Сегодня я за главного.

– Речь подготовила?

– Всё на мази.

Мы крикнули «Пожар!» в переполненном театре. И пожар был самый настоящий. Без дураков. Это довольно простой шулерский прием. Неважно, что скажет Корн или какие доказательства он будет приводить со сцены для зрителей, – если мы сможем убедить их, что здание охвачено огнем, они не станут слушать ни единого чертова слова из пьесы.

– А как ты относишься к тому, чтобы взять на себя судмедэксперта – эту мисс Прайс?

Кейт подняла глаза к потолку, надула щеки и сказала:

– Похоже, что придется туго.

Отчет о вскрытии Фарнсворта мы использовать не могли, поскольку он отказался свидетельствовать на суде. Хотя у нас с Кейт имелся план, как проникнуть в этот дом через черный ход. План был рискованный, и существовала вероятность того, что он не сработает. Если все обломается, Энди наверняка осудят. Хотя шанс был, но все зависело от Кейт.

– Знаешь, можно было бы взять отсрочку до завтра, – сказал я. – Если тебе не хочется этого делать, я пойму. Это и вправду требует слишком…

– Я могу это сделать, – перебила она.

– Знаю, что можешь. Тебе просто нужно выбросить из головы, что по этому делу корячится высшая мера. Я думаю, что чувство ответственности в таких