Искатель, 2008 № 04 - Журнал «Искатель»

же... Ты, Стас, сильно изменился за последний месяц. Надо бы тебя чуток подправить. Уши немного оттопырить, скулы выделить... Нос нормальный, но когда сбоку смотришь, горбинки не хватает...

Это оказалось не ворчанием ленивого смотрителя шлюза, а размышлениями человека дела.

Через неделю Ильич отвез Стаса в Коломну и на неделю сдал его в маленькую частную и практически подпольную клинику. За все время Стас в этом заведении видел лишь главного, возможно, единственного врача и одну медсестру. Скорее, медтетю.

Врач оказался весельчаком, и из его трепа Стас понял, что секретность клиники вынужденная:

— Вы, дорогой мой, у меня первый мужчина за последние два года. Обычно я удовлетворяю дам. Почти вся местная элита женского пола через меня прошла. Их лица, разумеется... Так вот, каждая из них, появившись с новым лицом, заявляет, что прилетела из Парижа. Им очень важно не как их омолодили, а кто это сделал. Для них две большие разницы: гладил их морщины какой-нибудь Жан-Жак с Елисейских полей или доктор Фрумкин со Второго Пролетарского тупика... Обидно. Не за себя, а за... державу обидно.

Вид возвратившегося Стаса полностью удовлетворил Гуркина:

— Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я, наконец-то ты, Силаев, на себя, брат, стал похож... Давай-ка по рюмашке и к столу. Праздник у нас сегодня.

— Какой?

— День рождения.

— Чей?

— А ты, Стас, давно в свой паспорт заглядывал? Сегодня четвертое октября. Твой день рождения. Как у Есенина, кстати... А стукнуло тебе сегодня двадцать восемь... А сколько Максиму было?

— Тридцать два.

— Так вот, еще один повод выпить. Ты почти на пять лет помолодел. Ровно через два года по второму разу будешь тридцатник отмечать... Пойдем к столу. Я всю неделю ждал твоего возвращения.

Гуркин действительно ждал Стаса. Ждал и смог удивить. Открыв заслонку русской печи, он вытащил на стол поднос с гусем, вокруг которого румянились картошка и с десяток сморщенных ароматных антоновских яблок.

После пятой рюмки шутливый разговор начал становиться задушевным.

— Мы с тобой, Стас, здесь в развалюхе живем, но мы люди. Ты согласен? А есть другие. Не люди они, а выродки. Но они наверху и себя почти богами считают... Вот это нельзя терпеть. Ты согласен?

— Согласен я. Нам давно поговорить пора. Я же вижу, Ильич, что ты за эти полтора месяца ни разу не спросил меня о нем... о Максиме.

— Да, берег я тебя. Не хотел до времени рану бередить. А теперь пора... Наливай, Стас! Выпьем за месть. Те, кто подставил Максима Жукова, не должны торжествовать. Делали они свое грязное дело осознанно и жестоко. И наша месть будет жестокой, но честной и красивой.

— А кому мстить, Ильич? Если бы я знал.

— Верный вопрос... Но у нас с тобой две головы. И они не только для того, чтоб шапки на них носить. У нас целая зима впереди. Помозгуем и вычислим этих выродков... Мне, правда, легче было. Я мстил, точно зная, кому и за что... Ты мою историю не забыл?

Такое Стас забыть не мог. Дело не только в ярком сюжете, дело в том, как Гуркин рассказывал о своей жизни, в блеске глаз, в интонациях, в которых были и любовь, и яростная ненависть, и сладкое торжество мести.

Илья Гуркин к сорока годам имел все: крепкую семью, просторную квартиру в центре Москвы и модную профессию программиста. В своем «почтовом ящике» он занимал самую высокую неруководящую должность. Он был ведущим специалистом и имел прозвище «компьютерный гений».

С началом перестройки все развалилось. Но не для всех. Гуркин с друзьями начал развивать банковское дело. Потом они перескочили на нефтяной бизнес. И везде Илья Ильич был ведущим специалистом и соответственно «гением»: сначала банковским, а потом нефтяным.

И вдруг в какой-то момент, когда доходы стали зашкаливать за сотню миллионов баксов, все развалилось, но так аккуратно, что все денежки Гуркина и все его фирмы и фирмочки перешли к трем его друзьям. Он бросился к ним. Ему посочувствовали, но предупредили: «Не дергайся. Твой поезд ушел. Будешь качать права — пожалеешь». Он не послушался...

Для оплаты адвокатов пришлось продать квартиру и все, что в ней было, но дела упорно разваливались, не доходя до суда.

Гуркин понял, что судебные тяжбы не приведут к успеху, и стал применять другие способы борьбы.

Он должен был уяснить, что те, кто его предал, не остановятся ни перед чем. Но он не чувствовал этой опасности.

Однажды вечером он притормозил свою машину возле станции метро. Через минуту, возвращаясь с пачкой сигарет, он сначала увидел столб огня, а потом взрывной волной его впечатало в один из киосков... В машине оставались жена Гуркина и двое детей.

Что произошло дальше, Стас не совсем понял. Спрашивать Ильича после таких воспоминаний было неудобно, а сам он завершил рассказ несколькими сумбурными фразами: «Я мстил им три года... Из квартиры взял компьютер и две тысячи баксов. Хватило как раз до первых успехов... В разных городах углы снимал. Неделями на воздух не выходил... Прошлым летом вернул свои деньги, потом разорил вчистую тех троих выродков. Мне бы остановиться, но не смог. Вошел во вкус. Я слишком много знал и умел. Начал крушить самых жирных акул... Этим летом понял, что доигрался. Обложили меня, обложили... Стаса Силаева... ну, того, первого, я недавно к своим делам привлек, и о нем они ничего не знают... Нам бы с тобой до весны продержаться... Ты представляешь, что в кейс миллион долларов влазит, а в средний чемоданчик до десяти «лимонов»?..

Вот такое странное завершение истории жизни Гуркина. Стас хорошо все запомнил, но до сих пор многого не понял. Как Ильич «крушил акул»? И каких? Почему здесь, на шлюзе, надо дожить до весны? И при чем здесь чемодан с десятью «лимонами»?

— Так ты, Стас, помнишь историю моей жизни?

— Это то, что ты на рыбалке рассказал? Конечно, помню... Я только до конца не понял, как и кому ты мстил.

— Я еще недомстил. Самое главное впереди... Обо мне потом. Давай-ка твоих врагов выявлять. С завтрашнего дня будешь рассказывать мне о Максиме. Все — от первого крика до нашей встречи. Все — у кого игрушку в песочнице отобрал, у кого невесту отбил, у кого контракт выгодный отнял...

Гуркин был человек слова и дела. Со следующего дня они работали лишь до обеда. Потом садились за стол, и Стас говорил, говорил, говорил... Ильич умел слушать, как это делают исповедники, хорошие врачи и