Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Да, все это было более чем странно. Толик находился в Центральном партийном архиве. В одном из его укрытых от мира закутков, представлявших собой коридор с дверями кабинетов, окна которых выходили на Пушкинскую улицу. В одном из таких кабинетов и сидел Санта-Крус. Его комната мало чем отличалась от других. В ней был высокий металлический шкаф с дверцами. Портрет Долорес Ибаррури. И Санта-Крус мог бы слиться с другими сотрудниками, если бы он не был ярко выраженным представителем средиземноморской подрасы, то есть испанцем.

– Вы говорите, не кажется ли мне странным? Нет – потому что коммунизм мистичен и фатален и склонен к жестким выводам.

Толик протянул Санта-Крусу рисунок на гербовой бумаге.

– Вам это о чем-нибудь говорит?

Санта-Крус встряхнул бумагу и удивленно оценил Толика.

– Откуда у вас это? – пролепетал он, перепугавшись.

– Неважно. Скажите, что это, и не темните. Мне не до загадок. Только что впал в кому человек, который, возможно, кое-что знал об этом… Выберется ли он из небытия? Скорее всего, нет. Но…

– В кому? Ого! Так он вас не посвятил и вы не в курсе, что ли? Как это все интригующе интересно… Это ошеломляет, после стольких-то лет! Ох, какой поворот событий! Рисуночек тянет на многое…

– Но вы-то хоть не тяните!

– Хорошо, – согласился Санта-Крус и, ткнув в рисунок пальцем, пояснил: – Я о нем знал давно. Очень давно.

– И что же?

Санта-Крус расхохотался.

–В Мадриде среди бумаг епископа Ланды, отправленных с Юкатана Диего Веласкесу, губернатору Кубы, говорилось о том, что Кортес нашел его то ли в Паленке[64], то ли в Ушмале[65], сейчас уже не помню точно. Я тогда изучал индейскую малую пластику, то есть статуэтки и рельефы, и залез в архив королевских алькальдов. И вот там было это письмо и зарисовка, весьма удачная и яркая, очень похожая на эту, как близнец, только с небольшими деталями еще. Такая тонкая, изысканная работа. Мне было сразу ясно, что этот божок мало походит на простого идола. Он назывался Бог детей.

– Как-как?

– Бог детей. Это связано с печальными кровожадными обрядами индейцев. Таково начало сказки, но она не из тех, какими обычно убаюкивают младенцев. Детей душили, разбивали им дубинками черепа, хоронили заживо в каменных пустотах ритуального храма. Маленькие жертвы были накачаны смесью наркотиков, крови и чичи – алкоголя из кукурузы. Епископ Ланда писал, что им перед смертью давали этот напиток. Детей убивали с единственной целью – чтобы этот предмет, что на рисунке, получил от их неслучившихся жизней запасные пути. И чем больше было жертв, тем больше возможностей было у фетиша. Тем больше было неслучившихся, запасных путей. Понятная логика. Очевидные преимущества. Эти возможности и пути, которыми владел божок, были очень важны для майянских королей, которые прокалывали иглой свою крайнюю плоть.

– Возможностей для чего?

– Возможностей изменять человеческую судьбу, направляя в нужную сторону, в правильное, что ли, русло. Еще Ланда упоминал, что там имелось нечто вроде знака, с помощью которого открывалось окно в вечность…

– Вы это серьезно? Это детские сказки, и из-за них…

– Это так высоко над вами, что оно не нуждается ни в вашем одобрении, ни в вашем отрицании его. Но если оно захочет вам себя показать, тогда берегитесь.

– Чего?

– Этих несказок. Вы вольны в них не верить. Но тогда зачем вам искать этот предмет? А? Зачем? Может, лучше успокоиться, а то и у вас начнутся несчастья. Или он у вас?! Ну, скажите же прямо – он у вас? У вас? Да?

– Нет, не у меня. Но у кого? Вот вопрос. А неприятности уже начались.

– Вот-вот, я так и думал. – Санта-Крус вынул из стола фумидорный ящик и достал из него длиннющую кубинскую сигару. – Хотите? – предложил он и Толику. – Ну, если не хотите, тогда посмотрите, как я буду курить эту красотку.

Он подпалил сигару и, наблюдая клубы дыма, начал свой рассказ.

– Знаете, когда завоеватель Эрнан Кортес прибыл в Мексику и увидел первое индейское жертвоприношение, он был настолько ошеломлен, что считал, будто буквально попал в ад, и не мог отделаться от мрачного наваждения. В один день тысячи людей подвергались ужасному обряду по одной лишь причине: индейцы верили, что кровь – это энергия, необходимая космосу, иначе мир перестанет существовать. Сонмы призраков невинных и сейчас бродят по пустыням Мексики… И когда в следующий раз вы будете есть, например, шоколад, то не забывайте, что он был изобретен майя для того, чтобы заедать им горькую кровь своих жертв.

– К чему это? – озадаченно спросил Толик.

– Единожды в жизни я увидел этого идола, когда вместе с генералом Соколовым зашел в пороховые погреба Картахены, – вспоминал Санта-Крус. – Фетиш был среди сокровищ золотого запаса, тогда лежавшего в пещере. И я думал, что он там и останется. Идола легко выпустить, но затолкать обратно…

– Предположим, – кивнул Толик.

– Ну так дайте-ка вашу руку, – предложил Санта-Крус.

– Зачем?

– Ну дайте, дайте, – настаивал тот.

Толик протянул ему ладони.

Санта-Крус вынул из стола лупу и внимательно рассмотрел папиллярные узоры.

– Мертвые невидимы, но они не отсутствуют, – заговорил Санта-Крус. – И ты не сможешь многое предпринять, если не понимаешь этого. И я сейчас, говоря о тех днях, будто снова вижу себя на старом оружейном складе в Картахене. Однако будущие события уже проложили свою нить и на моих руках, и на руках этого Блэкстона-Соколова.

Мы долго плыли из Картахены. Боялись бомбежки. На этом судне были еще и дети. Мы ведь шли под флагом Красного креста. Но все прошло без проблем. Уже в Москве я должен был по поручению правительства Испанской республики проверить, что там из золота на месте… Я, конечно, сразу понял, что Бог детей пропал. Я ни секунды не сомневался, что его взял Соколов. Спустя год, когда Блэкстоном заинтересовались, я сказал о своей догадке одному человеку из органов, кажется Эйснеру. Он тактично посоветовал мне молчать. Это было сорок лет назад. Значит, божок все-таки приехал в Москву?

Санта-Крус махнул сигарой и прочертил дымом подобие знака вопроса.

– Он с нами… Но для чего он сюда прибыл? Вот этого я вам сказать не могу. Не знаю. Но мне очевидно и то, что сам Изменитель – это не фетиш вовсе, это нечто, что может иметь свое мнение и даже желание. Он живее многих колдовских побрякушек, от которых я могу улавливать только тремор, – а этот ведь заставляет трепетать