Два шага до рассвета - Александр Юльевич Васильев

божеством. Что же выходит? В тридцатые годы я зря сражался с кулаками, во время войны напрасно мерз в землянках, да и потом мог бездельничать. Так ведь? Раз добрая судьба все равно должна была вынести меня наверх. Зачем же я старался? Аршак, ты можешь объяснить?

Казарян в задумчивости потер кончик носа.

— Фаталисты бы, наверное, ответили, что предопределен не только конечный результат, но и весь жизненный путь человека.

— Возможно, — сказал Бродов. — Тем не менее я скорее соглашусь с волюнтаристами, с тем же Ницше, который умудрился быть фаталистом и волюнтаристом одновременно, что первоосновой существования является воля и именно борьба за власть играет определяющую роль в развитии индивидуума. Теперь возьмем окказионализм. Извините, если моя точка зрения не совпадет с вашей, но я не могу согласиться с этим странным учением. Вот ты, Аршак, умный человек. Как ты относишься к философии Мальбранша?

Казарян ожидал услышать каверзный вопрос и поэтому быстро выдал достаточно универсальный ответ:

— Я стою на позициях нашего учения.

— Что ж, похвально, — согласился Бродов. — А вы, молодой человек, какого мнения об окказионализме?

Сева по-прежнему находился возле камина. С удивлением обнаружив, что гость обратился к нему, он развел руками и переспросил:

— Я?

— Достаточно, молодой человек. Я удовлетворен вашим ответом. — Бродов повернулся к Розе. — Ну а ты, голубушка, что притихла? Твоя очередь высказываться.

Роза сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Кофта более не скрывала ее округлое колено, белевшее на расстоянии вытянутой руки от Павла Егоровича. Она сузила веки и, глядя на расплывшийся в улыбке рот генерала, проговорила:

— Я материалист. Вы же знаете, Павел Егорович.

Бродов выпятил нижнюю губу, выражая таким образом свое удивление.

— Я знаю, что из всех видов материи тебе больше всего нравится шелк. Ты это имела в виду?

Он засмеялся и обратился к Севе:

— Молодой человек, поищите моего водителя.

Сева вышел из комнаты. Бродов проводил его изучающим взглядом.

— Откуда у тебя этот монстр?

— Старый приятель Розы, — ответил Казарян.

— Вот как? — Павел Егорович повернулся к девушке. — Сколько времени вы знакомы?

— Три года.

— Ого! Он не ревнивый?

— Нет, наоборот.

— Что — наоборот? — удивился Бродов. — Хотя, впрочем, понимаю. Зачем он здесь?

— Павел Егорович, у него были большие неприятности, — Роза заговорила по возможности нежным голосом. — Он попал в очень сложную ситуацию. Я даже не знаю, как лучше объяснить…

В холл вошел генеральский шофер, одетый в «дутую» куртку.

— Женя, у нас что-то двигатель барахлит. Покопайся там. Этот товарищ тебе поможет. — Бродов кивнул на Севу. — Я вас позову.

Женя повернулся к Всеволоду.

— Пошли, друг. Там не сложно.

Бродов подождал, когда за ними закроется дверь.

— Так что ты там рассказывала?

— Понимаете, Павел Егорович, он подрался… ну, так, немного, но его хотели арестовать, и ему пришлось убежать.

— С кем подрался?

— Да какой-то сумасшедший налетел на него с палкой.

Бродов ехидно заметил:

— Странно. Я в десять раз слабее, но на меня никто не нападает.

— Но он же тоже не виноват.

— Ты запиши мне, где и когда это было, — я проверю. Создается впечатление, что вы организовали благотворительное общество. Берете шефство над уголовниками всех мастей. Что у вас тут — клуб гуманистов? — Он встал, потянулся. — Кстати, Аршак, твой приятель, как его? Каипбергенов? — мог бы и заехать, поблагодарить за поддержку. Сколько бы ему набежало за два вагона? М-м?

Бродов проснулся рано. Не давал покоя рассказ Астаховой. Вначале Павел Егорович не придал значения ее словам, но затем в душе появилась и стала расти тревога. Неужели Горский действительно угодил в следственный изолятор? Но каким образом? Кто смог отважиться на арест официального друга Веры Николаевны? Накануне он распорядился проверить достоверность сведений Василия Алексеевича. «Хрен знает, что происходит, — ругался генерал. — На периферии знают больше, чем в Москве…» Вечером еще удалось поразмышлять на философские темы, зато утром голова оказалась во власти предчувствий неприятных известий.

Пока Павел Егорович одевался, Роза притворялась спящей. Она не любила участвовать в сценах прощания, а Бродов не требовал ее присутствия. Девушка открыла глаза и перевернулась на спину лишь после того, как заскрипели лестничные ступеньки. Послышались голоса — Казарян и Женя уже ждали Павла Егоровича в холле. Раньше они завтракали втроем. Присоединится ли к ним Сева? Казарян, конечно же, обратил внимание, с каким подозрением Бродов отнесся к великану. Как бы не заставил удалить его с дачи.

Роза взяла с ночного столика часы, поднесла их к глазам. Без пяти семь. Еще рано.

Она проснулась через час, прислушалась. Ни единый звук не нарушал тишину. Девушка выбралась из-под одеяла, мечтая поскорее завернуться в теплый халат, но тот, как назло, куда-то пропал. В комнате было темно. Лишь тусклый свет, просачивающийся через неплотно закрытую дверь, вырисовывал отдельные предметы. Роза включила ночник.

Халат валялся под стулом. Девушка быстро надела его и прижала руки к груди, стараясь согреться. Ногой дотронулась до батареи — чуть теплая. Чертыхаясь, она подошла к зеркалу и неприязненно поморщилась. Вместо смазливого, всегда ухоженного личика на нее смотрела заспанная физиономия. По щекам и носу размазана тушь. На лбу бог весть откуда царапина. Помада стерта начисто. Не зря она все-таки притворяется спящей каждый раз, когда Бродов уезжает на работу или домой. В таком виде нельзя никому показываться. Роза подхватила косметичку и направилась в ванную комнату.

Аршак Акопович, устроившись в кресле под настенным светильником, читал «Правду». Это был вчерашний номер, который он не успел просмотреть накануне. Чтение газеты он начинал обычно с крошечных сообщений о прибытии или «возвращении на родину» очередного гостя страны. Кто прилетел и зачем, для Казаряна не имело значения. Аршака Акоповича интересовали фамилии и должности официальных лиц, встречавших или провожавших зарубежных визитеров. Несмотря на кадровую стабильность в высших эшелонах власти, он иногда отыскивал новое имя и тогда начинал наводить об этом человеке всевозможные справки. Внимательно прочитав тассовские сообщения, Казарян бегло просмотрел международную информацию и перешел к изучению событий, связанных с внутренней жизнью страны.

Заскрипели ступени деревянной лестницы. На первый этаж спустилась Роза.

— Доброе утро, — приветствовала она хозяина дачи.

— Привет, — отозвался Казарян. — Долго спишь. Рабочий день уже начался.

Роза ничего не ответила. Она подсела к журнальному столику, на котором, как обычно, ее ждал холодный завтрак.

— Ешь побыстрее. Пора ехать, — сказал Казарян.

— А кофе нет?

— Нет. Азрик уже уехал. У него жена болеет.

— Я сварю сама.

— Нет. Нам пора ехать.

Казарян никогда не оставлял девушку на даче. Каждый раз он терпеливо дожидался ее пробуждения, каждый раз ворчал на нее и каждый раз отвозил домой на своей