Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Вернувшись в Полынное, он застал Зизи в рассеянном расположении духа. Ее думы витали где-то неблизко, на вопросы воспитанника она отвечала невпопад, хоть и соблаговолила похвалить его куафюру. Вечер пролетел под аккомпанемент дождя, на бумагу ложились новые эскизы – по большей части свободные камерные композиции, в коих присутствовали жертвы, дрова и лодки.

Глава 10

«Дорогой маэстро Джованни!

Если бы вы только знали, как не хватает мне в наших дремучих лесах вашего верного наставнического глаза и мудрых советов! Будучи негодным учеником, я только сейчас осознал, что проводил время у вашего очага играючи, в праздности, не понимал, каким бесценным сувениром одарен. Теперь стою в смятении перед комом мятой глины, мечусь и не знаю, как вживить в него душу, из хладной липкой грязи соорудить подобие творения Господнего. Боюсь, вы проглядели мой страшный порок: я тщеславен. А тщеславие и неопытность – плохое сочетание. Будь моя воля, вернулся бы под ваше хлопотливое крыло и провел за премудростями еще десять, двадцать лет.

Но тому не судьба. Здесь моя заботливая опекунша, которую я люблю и почитаю как родную матушку, поскольку истинной своей матери не видывал. Я должен делить свои будни между хозяйственными хлопотами, в коих нисколько не смыслю, и потугами к художествам. Вашу же мастерскую, однокашников моих и друзей неизменно вспоминаю с теплотой и признательностью.

Решился же я отвлечь вас от важных дел и больших заказов вот зачем. Почтенный маэстро, не помните ли, где и когда был начертан вашей твердой всезнающей рукой портрет синьорины с родинкой на кончике носа? Сей рисунок вы мне любезно преподнесли в качестве учебного пособия, чем до сих пор горжусь и вспоминаю с благодарностью. Если запамятовали, о каком именно совершенном во всех смыслах рисунке идет речь, то посылаю вместе с этим письмом выполненную мною копию, которая, разумеется, ни в какое сравнение не идет с оригиналом.

Судьба этой женщины мне интересна не из пустого любопытства, а в связи с одним перспективным заказом. Не зря ведь я проедал ваш хлеб и отнимал время глупыми расспросами.

С тем остаюсь ваш никчемный выкормыш, преданный и самый яростный поклонник вашего таланта – Флоренций Листратов».

Сочинитель несколько раз перечел послание, кое-что исправил, остался недоволен, но не стал нагромождать пояснений: адресат не любил пустого суесловия.

За минувшие дни он закончил копировать изображение Родинки, в пятницу с утра оглядел придирчиво и нашел огрехи, поправил, остался тем не менее недоволен, но предпочел не тянуть. Равным образом послание было составлено, перебелено и запечатано, чтобы с первой оказией добраться в уезд, оттуда в губернский город, потом в далекую Флоренцию. Отправитель присовокупил к конверту коробочку, внутри, в лунке из древесной стружки, лежала птичка-свистулька собственного изготовления. Пусть будет у маэстро Джованни память о русском птенце, вылетевшем из его уютного гнезда. Даст Бог, еще придется свидеться.

Разобравшись с эпистолой, художник наметил заняться работой. С самого раннего утра разулыбалось погожее небо, подало добрый знак: пора идти в лес. Достойное восхищения изваяние – это не только талант и умение, но и подходящий материал. Оный надлежало выбирать со старанием, тщательней, чем одежды, кушанья или спутника в дорогу. Хвастать скульптурой или без жалости спалить ее – больше зависело, конечно, от даровитости ваятеля, но и материю не следовало задвигать за буфет. Удача во многом определялась и ее послушанием резцу. Если все получится, творение сие останется навсегда, по меньшей мере надолго. Если же выйдет дрянной, полетит в печь при первом шевелении ипохондрии.

Флоренций бродил по лесу, щупал высохшие стволы, качал головой. Среди живых попадалось не в пример больше годных размерами, но сушиться они станут годами, и дай бог, чтобы не потрескались. Для убыстрения можно прокипятить, однако во что поместить? Если собрать скульптуру из двух или трех частей, выйдет ненадежно: шпильки и клей – до первой сильной встряски. Выходило, что по-любому надо искать приличествующий сухостой.

Лес стелился под ноги и одновременно подпрыгивал к небесам. Ажурные своды сходились и расходились в плавном менуэте, ветки когтили солнечный свет, он убегал от них со смехом и в отместку беспощадно золотил. Желтизна представлялась рыжей добычливой кошкой, а сумрак – стаей хитрых мышек. Она их пасла, сторожила. Они же прятались в щелях между стволами, забивались в кусты, бесшумно скользили понизу, боясь оказаться загнанными в угол. Флоренций оглядывал полянку за полянкой и шел дальше. Лес бросал в глаза горсти изумрудов, в ушах звенело от птиц. Грудь распирало, хотелось закричать во всю мочь, обнять эту красоту, запихнуть в себя и унести домой.

Он искал дуб. Попадалось много ладной сосны, но ее дешевая строительная древесина не годилась для искусства: неоднородна, сучковата, трещит и на вид как латунный грош. Береза тоже не подходила из-за неоднородности и недостаточной толщины. Ее звенящую твердость чрезвычайно трудно обрабатывать, и получается одна нелепость. Дальше, по пути к Заусольскому, росла липа, вот она мягка, лучший материал для резьбы, но ее лучше пустить на ложки или лапти – совсем вялая, бесхарактерная. Все-таки нужен дуб, с ним точно не застыдят. Живых дубов разной стати встречалось хоть сколько – хоть на корабль, хоть на избу, а сухих, притом целых пока не нашлось. Что ж, могучий господин леса крепко держался за жизнь.

Флоренций продолжал поиски до полудня, постепенно забирая в сторону Малаховки, несколько раз ловил себя на мысли, что неплохо бы повстречать Неждану. Какие у нее сегодня цветочки? И еще… теперь ужасно хотелось пойти на Купалу, погорланить песни, покуролесить.

В лесу по-прежнему порхало благолепие, желтизна соперничала с сумраком, рвала на полосы лиственное полотнище. Днесь уже прямые дерзкие лучи напоминали не когтистую кошку, скорее меткие копья. Сухой дуб стоял на самом острие одного из них, словно пришпиленный к обочине незаметного оврага. Флоренций похлопал его по спине, цокнул обухом топора и довольно улыбнулся. Нашел.

Обратно он брел без спешки, все не мог налюбоваться лесной прелестью. Мысли тоже не торопились в мастерскую, кружились под иной мотив: не отпускала загадка роковой Родинки. Минула почти неделя, уже пора бы объявиться Захарию Митрофанычу. Хорошо бы поглядеть вдругорядь на рисунок, да вдруг тот не покажет? Тогда останется гадать, видано ли то на самом деле или просто пригрезилось.

Кроме удивительного ребуса в виде знакомой руки, Прасковья заинтриговала сложностью изобразительного