Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

и симпатичной дамой средних лет. Она работала в медсанчасти восьмой колонии особого режима и каждый год прикомандировывалась к этому грузовику, катаясь по всем лагерям области. Она любила поболтать в свободные минутки и с удовольствием рассказывала Грише разные увлекательные истории из жизни заключенных. Так он узнал, что парень на инвалидном кресле, который ехал с ним одним этапом, знаком ей уже много-много лет, и она встречалась с ним на всех зонах Тамбовщины: каждый раз садясь за разные преступления, он прошел долгий путь от общего режима до особого. Да и вообще она часто встречала одних и тех же персонажей, которые освобождались, клянясь, что завязали, и снова возвращались, как к себе домой.

Гриша проработал с ней четыре дня, пока через их кабинку не прошли все отряды колонии. Любопытно было наблюдать за сменяющими друг другом зэками, за их разнообразными, в зависимости от масти и возраста, наколками: у кого на всю спину, а у кого — и во весь рост, за качками, старающимися поразить или испугать своей мускулатурой окружающих, за блатными, которые отрицают УДО и все мероприятия, навязанные мусорами, кроме флюорографии.

Привели и жителей СУСа. Гриша обнялся с Нугзаром, пожал руку Ферузу, причем тот сделал это нарочито показательно — прямо на плацу, так, чтобы видели все, в том числе и администрация колонии. В общем, эти четыре дня пролетели как одно мгновение, доставив Тополеву кучу положительных эмоций и ускорив течение времени.

Тридцатого марта опер Пьяных по секрету сообщил Матрешке, что пришли Гришины документы из семерки. Банщик Боря Нестеров, которому Гриша писал ходатайства на УДО, в благодарность за это позвонил знакомым на семерку и договорился, чтобы Григория взяли на работу в тамошний гараж. Пообещал, что к нему придут в карантин и обо всем договорятся.

В ночь на первое апреля в восьмой отряд тайно проникли двое из третьего барака и изнасиловали обиженного Пузина в туалете. Ночной дневальный, испугавшись, не сообщил, куда следует, об этом инциденте оперативно, а рассказал только с утра завхозу — и то потому, что на месте преступления остались многочисленные следы. Соболев тут же побежал на вахту, и еще до завтрака оба насильника были схвачены и отправлены в ШИЗО, а трусливого дневального уволили и поставили на тряпку.

Шеин после месячного отпуска взял больничный и не появлялся в колонии. Поговаривали, что против него заведено уголовное дело и скоро его посадят. Бойко пришел на швейку и признал, что был неправ в своем чересчур жестком поведении. Он спросил у работяг, почему никто не хочет работать. Пообещал всем поощрения и послабления. Как предсказывал ему Тополев еще в начале января, все так и произошло.

Первого апреля Матрешка сообщил Грише, что на четвертое его заказали на этап. Тополев созвонился с Ларисой и сообщил ей эту радостную весть. Она как раз хотела приехать к нему на короткое свидание в этот день, поэтому встречу пришлось отложить.

Глава 3. Тройка, семерка… Туз?

В восемь утра в понедельник восьмого апреля на вахту из восьмого отряда на этап вызвали Тополева и Алымова. Вовку направили в первую колонию в Тамбов на прохождение врачебно-трудовой экспертной комиссии для получения инвалидности из-за умственной отсталости. Провожать веселую парочку собрался почти весь отряд. Грише, естественно, желали больше не возвращаться в эту калошу под названием ИК-3 и спокойно освободиться по УДО на семерке, а Алымова ждали побыстрее обратно — без него явно будет скучно. Никто не сомневался, что ВТЭК примет единственно правильное положительное решение в случае с Володей, спорили только о сроках его возвращения в лагерь.

В административном здании их посадили в отстойник, где уже находился еще один этапник из шестого отряда. Он так же, как и Григорий, ехал на семерку, но поскольку он шел по ускоренному варианту трансфера, то, скорее всего, был либо фуфлыжником, либо ломовым, и его везли туда прятать. Настроение у него было паршивое, и он практически все время молчал, тогда как Гриша с Алымовым подшучивали друг над другом и смеялись над анекдотами и веселыми историями. Вскоре дубаки по одному вызвали их на шмон, относительно поверхностный и лайтовый. После этого почти три часа они ждали приезда автозака.

За это время черный и красные подробно обсудили все плюсы и минусы своих сторон. Оказалось, что считающиеся демократичными нерабочие отряды с блатной романтикой были гораздо авторитарнее и жестче, чем рабочие красные. Так, например, кроме постоянных поборов на общее, под крышу — для узников СУС и ШИЗО, были обязательные выплаты за телефонные карточки для смотрящих и игровые: играешь ты в азартные игры или нет, все равно должен платить так называемый игровой налог или страховой взнос, идущий на покрытие невыплаченных обязательств. Помимо этого, еще налог за пользование мобильником, если он у тебя есть, причем если ты свой телефон потерял при шмоне или каких-либо других обстоятельствах, то выплачиваешь штраф смотрящему. Размеры штрафов и выплат регулируются блаткоммитетом и могут доходить до десятков тысяч рублей. И самое интересное, чего Гриша даже и не знал: по приезде на зону разных комиссий и высокого начальства все, даже супер-пупер блатные, заправляют кровати по-белому, то есть так, как в красных отрядах. Когда черненький услышал, что всего этого бреда, кроме ежедневной заправки по-белому, в восьмом, да и других рабочих отрядах нет, то расстроился еще больше.

Новенькая «газель» со спецкузовом и надписью ФСИН стояла во внутреннем дворе административных зданий колонии. Внутри были расположены две большие камеры на пять человек в каждой и еще пять одиночных стаканов для обиженных и бывших сотрудников, которых запрещено перевозить вместе со спецконтингентом. Кондиционер, активная вентиляция и светодиодные фонари выгодно отличали современную конструкцию автозака от тех, в которых Грише довелось поездить в Москве.

Дорога оказалась недолгой, и минут за сорок они домчались до ПФРСИ в ИК-1 Тамбова. Видимо, дорогу от трешки до шоссе починили за эти девять месяцев, поэтому пассажиров нигде даже ни разу не тряхнуло — не то что, когда они только ехали на зону.

До боли знакомые сотрудники и камеры помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора, встретили Тополева приветливо и дружелюбно. Процедура заселения со шмоном и сдачей вещей была хорошо известна и прошла быстро. Алымова сразу же отделили и увели в больничку, а остальных завели в ту же камеру, где Григорий уже бывал в июле прошлого года. Там проживали трое этапируемых с семерки в Ставропольское СИЗО и еще один особик[68] с восьмой колонии, у которого был перережим на общий этапом в Нарьян-Марские лагеря по месту жительства, за что его тут же окрестили чукчей.