Искатель, 2010 №11 - Михаил Федоров

умышленно проповедовать какие-либо еретические лжеучения. Как же так, вы спросите? И очень просто. Поскольку сам добросовестно заблуждался, искренне полагая лжеучение злополучного Ч. Дарвина истинным. А ведь что предполагает умысел? Умысел это когда виновный, заведомо зная о еретическом и, соответственно, вредоносном характере публично распространяемых им сведений, тем не менее продолжает предпринимать активные действия к их дальнейшему распространению. Злоумышленному распространению! Однако в нашем случае такого не было. Поскольку Данилов был совершенно убежден, что несет студентам свет истины, и никак иначе. Да, Семен Яковлевич, заблуждался. И от этого многим вышло нехорошо. Но давайте посмотрим, в какой среде он вынужден был с малолетства обретаться, в какой семье получил воспитание. Мать Данилова преподавала генетику в одном из столичных вузов, а отец и вовсе был палеоантропологом. Сейчас наверняка немногие даже смогут вспомнить, что это за профессия такая — палеоантрополог. Но на заре нашего века, увы, подобное считалось в порядке вещей. Времена были маловерные, среда, в которой воспитывался Семен Яковлевич, мерзопакостная, едва ли не атеистическая, но можем ли мы ставить это в вину подсудимому? Времена и родителей не выбирают.

Если суд, несмотря на изложенные доводы, сочтет возможным признать моего подзащитного виновным, я прошу при назначении Данилову наказания учесть вышеуказанные обстоятельства — относительно среды и семьи — в качестве смягчающих. Также прошу принять во внимание и тот факт, что подсудимый является единственным кормильцем в семье, ибо госпожа Данилова, как и подобает правоверной прихожанке Вселенской Церкви, занимается детьми и домашним хозяйством. Кроме того, мне совершенно непонятен смысл дополнительного наказания, запрошенного прокурором. Зачем, скажите на милость, частично поражать в правах человека, запрещая ему преподавать и тем самым лишая единственной возможности зарабатывать хлеб свой насущный, если после процедуры принудительного воцерковления он априори будет не способен усомниться в благотворности клерикальных ценностей? Полагаю, это наказание в данном конкретном случае совершенно излишним. У меня все, спасибо за внимание.

— Желает ли господин прокурор воспользоваться правом реплики? — спросил председательствующий.

— Обязательно, — энергично откликнулся Славин. Он поднялся и, усмехнувшись в пшеничные усы, взглянул на Пелермана. — Я с некоторым удивлением выслушал речь уважаемого адвоката, особенно ту ее часть, где он усомнился в наличии у подсудимого умысла. Возможно ли? Все мы только что своими ушами слышали, как Данилов фактически полностью подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей обвинения. Что касается утверждения о том, что подсудимый-де мог добросовестно заблуждаться относительно еретичности дарвинизма, оно и вовсе смехотворно. Данилов обязан был знать, даже просто в силу своей должности и рода занятий, что так называемая «теория эволюции» уже без малого пятьдесят лет как анафематствована, а потому изгнана из школ и исключена из всех учебных программ. Соответственно он мог и обязан был предвидеть наступление тех последствий, которые, собственно говоря, и наступили. Вот вам и умысел. Вот вам и злоумышление, которое столь упорно не желает замечать защита. Хочется прямо сказать: протрите еще разок — и хорошенько — свои очки, господин адвокат!

Тут председательствующий вынужден был несколько раз стукнуть молотком, дабы утишить поползшие по залу смешки.

— Теперь касательно упомянутого защитником смягчающего обстоятельства — семьи и среды. Действительно, подсудимый Данилов вырос в неблагополучной семье. Отец его являлся воинствующим палеоантропологом и... в общем, обстановочка в родительском доме, надо полагать, была та еще. Но вот что интересно, вот что, на мой взгляд, характеризует подсудимого совершенно определенным образом: в 2133 году его отца подвергли принудительному воцерковлению; процедура прошла не вполне удачно (в тот год эту гуманную меру только-только начали в качестве эксперимента внедрять в пенитенциарную практику, и сбои порой случались); короче, осужденного пришлось поместить в спецхоспис для еретиков и церковных мятежников. И что же? За все прошедшие годы Данилов лишь единожды навестил своего отца! Вот она сущность адептов эволюционизма — эгоизм, гедонизм, безответственность, вседозволенность и деградация семейных уз. Конечно, раз мы все (по мнению этих господ) обезьяны, так о каких сыновних чувствах может идти речь? Раз мы не Божье творение, а игра природы, случайная мутация, тогда о какой ответственности (и главное, перед кем) можно говорить?

— Там, в хосписе, уже не мой отец! — выкрикнул подсудимый. — Моего отца уничтожили в тридцать третьем!

Но эта его попытка оправдания или скорее самооправдания показалась мне откровенно жалкой.

— Помолчите, подсудимый, — громыхнув молотком, одернул его Триединов, — вам будет предоставлено последнее слово, пока же извольте слушать молча. А вы, — обращаясь к прокурору, спросил он, — закончили реплику?

— Еще один нюанс. Раз уж адвокат завел речь о смягчающих обстоятельствах... Я прошу суд учесть, что подсудимый своими действиями духовно растлевал и тем самым толкал на путь погибели не только учащуюся молодежь... но и собственных дочерей. Да, да! — с горечью воскликнул прокурор, указуя на девочек-близняшек. — Эти дети растлены!

После столь эмоциональных слов жена Данилова вскрикнула и отшатнулась от дочерей. И я не могла не заметить ужаса, плескавшегося в ее глазах. Одна из близняшек спрятала лицо в ладонях, но вторая продолжала смотреть на обвинителя и суд с некоторым даже вызовом. Хотя краска стыда густо заливала ее щеки. Но стыда ли? Может, уже бесстыдства? Я мысленно ахнула: «Да, эта растлена! Эта погибла!»

— В своей речи я не стал об этом говорить, — продолжил между тем Славин, — имея в виду, что в ходе предварительного расследования достаточных доказательств, чтобы вменить Данилову еще и духовное растление малолетних, добыто, к сожалению, не было. Но если бы этот эпизод подтвердился, то подсудимого ждало бы неизбежное оскопление. Ведь статья 60 Уложения предусматривает эту санкцию как безальтернативную. Вот теперь, пожалуй, все.

— Господин адвокат, — произнес председательствующий, — у вас есть право на ответную реплику. Желаете воспользоваться? Хотя, на взгляд суда, сказано уже достаточно, но...

— Нет-нет, — поспешно откликнулся Пелерман.

— Что ж, — вздохнул Иван Христофорович, — в таком случае слово — последнее слово — предоставляется подсудимому Данилову Семену Яковлевичу.

Профессор Данилов поднялся. Я заметила, что в его глазах, доселе безучастных, тусклых, едва ли не безжизненных начал разгораться странный пламень. Нет, то не был огонь безумия (повторюсь, что судебно-психиатрическая экспертиза признала Данилова вполне вменяемым). Это был огонь фанатизма. Да, именно! Того самого фанатизма — слепого, дремучего и узколобого, что уже не раз в прошлой истории человечества становился причиной стольких бедствий. Темным пламенем мракобесия озарился его взор.

— Я не стану пытаться объяснить суть эволюционной теории, во всяком случае, здесь, перед сегодняшней аудиторией... — начал подсудимый.

— А мы вам этого и не позволим, — сурово прервал его Триединов, — всякая пропаганда дарвинизма преследуется по закону.

— Но я хочу апеллировать к вашей логике, уважаемые судьи, — продолжил он. —